Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

своим ремеслом, в сочетании с дальними и сулящими тысячи радостных и желанных открытий поездками по большой стране, словно опьянили меня. Во мне как бы разжалась туго сжатая стальная пружина, державшая меня доселе в сдавленном состоянии полуудушья, и, наконец, выстрелив, пробила во мне все возможные ограничения и табу. Я шел в разнос…

Когда я вспоминаю те годы, часто приходит на ум запомнившаяся фраза, произнесенная ещё в художественной школе учителем литературы и обращённая ко мне: «Дорогой мой, умейте держать душу за крылья!». Душа… Как трудно мне было справиться с ней, как трудно и криво вырастали в ней эти крылья! Как разбивали они моё грешное тело, чтобы вырваться и вознести меня в неохватность и силу свободного полёта над землёй! Уже на старте, словно кто-то сознательно ослепил меня, я наделал в своей ещё ненастоящей жизни кучу роковых ошибок. Ненастоящей… Но что же тогда это было?

Ранняя, нелепая и несвоевременная моя первая женитьба в дипломный год словно указала вектор моих безумств. Рождение моего сына нелюбимой женщиной, единственной дочерью в семье высоко взлетевшего офицера из провинциального гарнизона, – впрочем, такой же глупой, как и я, – только расширило эту ещё не осознанную рану молодого моего сердца… Шумный и скандальный развод, затмивший почти такую же шумную свадьбу, суд, мелочный раздел моих счетов в Сберкассе и ещё толком не нажитого общего имущества, присуждение больших, неподъемных алиментов на воспитание сына, которого я никогда не увижу, – что может быть печальнее и тяжелей для взлёта и без того уязвлённой и только-только оживающей от сдавленного заточения души моей? Назовите это теперь хоть четырежды эгоизмом и гордыней, но кто вправе измерить ту мою молодую, первую, и доселе неизжитую боль?

Утешение и медленное избавление от этой боли я обретал в своих поездках по городам и весям безбрежной России. Выхода не оставалось: чтобы не согнуться на старте, нужны были деньги, а, значит, надо было уезжать, чтобы искать и находить заказы и платить по счетам… Так по собственной глупости ли, по Божьему ли произволению и попущению, я оторвался от «нормальной» советской жизни в по-советски благоустроенном Ленинграде и предпочёл роль вечного скитальца…

Так начиналась моя карьера «господина-оформителя». С годами я вошёл во вкус, чувство риска и охоты за удачей, обязательная для меня доза здорового авантюризма, как наркотик, отравляли моё сознание… Не скрою, я возомнил себя героем своего времени, не таким, как все, этаким гордецом и авантюристом, странствующим защитником себя от житейской скуки, Робин Гудом от оформиловки, а, может, Робертом Скоттом, изо всех сил, почти фанатично пытающимся доказать самому себе и миру своё бесстрашие в достижении поставленной цели – овладеть неким выдуманным полюсом в своей жизни…

Но кто сказал, что полюса не достигаются? Достигаются, разумеется, со временем… Но что там за… За гранью достижимого на этой земле? Тогда я ещё не в состоянии был задаться этим вопросом и, тем более, ответить на него.

Время моего разбега настолько уплотнилось во мне, что превратилось в сгусток жадных до впечатлений бытия воспалённых эмоций, притом, что благодарное пространство мира неимоверно раздвинуло во мне свои до того момента закрытые границы. Я чувствовал себя заложником этого стремительно расширяющегося во мне пространства. Оно все время держало меня в поле притяжения, настолько, что я временами чувствовал неодолимое, почти генетическое корневое родство с какой-нибудь далекой от больших городов, неказистой, но неповторимой в моих глазах местностью, населенным пунктом, вроде задымлённого, пропахшего окалиной заводского городишки где-нибудь на Южном Урале, или дышащей живицей и скипидаром приангарской леспромхозовской глуши…

Доставляя неприятности своему отцу-прокурору, пытавшемуся устроить меня на хлебное место в Питере, я уже физически не мог жить, как все, размеренной и упорядоченной жизнью довольного собой и своим положением жителя полустоличного города, каким являлся в то время родной мне Ленинград. Большую часть года я проводил в поездках, охотясь за длинным рублём и острыми впечатлениями, открывая для себя все новые и новые места на карте моей ненасытной и алчущей души. Это было похоже на жизнь бомжа, некогда отсидевшего и истосковавшегося по пространству, всегда кочующего зэка, отвергающего цивилизованную жизнь на одном месте, с её насиженностью и предсказуемым общественным устройством, подневольным трудом и регламентированными подачками в виде общедоступных удовольствий. Так, стремительно, оглушая и усыпляя меня своей невидимой скоростью, проносились во мне эти памятные годы моих непрерывных скитаний…

Однажды наступил момент, когда я вдруг осознал, что эта игра в жмурки с миром, этот ненормальный спор с ним за главный приз – не ограниченную ничем и никем свободу ради свободы, порядочно утомил меня своей обреченностью. Я понял, что мои лихие заработки, моя молодая потраченная энергия не приносят мне удовлетворения. Мнимое чувство ложной гордости и превосходства над обстоятельствами, глупая уверенность, что лихие деньги откроют мне однажды дверь в победную независимость от обстоятельств жизни, в какой-то момент рассыпались в прах… Это было похоже на медленное отрезвление, или, если хотите, пробуждение от дурного и навязчивого сна. Я вдруг осознал, что меня уже не волнуют большие деньги, которые мне платили за мой ударный труд столичного заезжего художника-оформителя, и которыми я, в сущности, не мог распорядиться, не имея никакой благоразумной цели. Но вдруг мне открылось, что нужна иная мера моего подвижничества. Какая? И в чем она состояла? Я понял и неожиданно открыл для себя, что этой мерой интереса к манящей мою душу Книге жизни, так щедро распахивающей передо мной свои страницы, были и становятся обычные люди, насельники тех мест, которые с такой жадностью я открывал для себя и воздухом которых не мог надышаться. Незаметные, мелькающие, как в окнах Сибирского экспресса, жители крошечных сибирских и уральских городов и весей, дававших мне временное пристанище для осуществления моих нехитрых и не очень благородных целей – заработать длинный рубль на своём столичном статусе и поспешно скрыться…

Люди… Я написал «обычные» и вздрогнул, как от банальной и унизительной лжи самому себе… В том-то и дело, что моё открытие заключалось в том, что в какой-то момент они, эти обычные советские люди, окружавшие меня повсюду, вдруг показались мне настолько великими в своей обыденной и беззащитной человечности и простоте, что во мне словно открылось второе зрение, возможно, даже прозрение. Это прозрение на грани потрясения заставило меня по-новому взглянуть на их лица, даже не как художника, а как соучастника их, вроде бы, незаметной жизни и спрятанной в ней тяжести их скромного труда. Скрытой и явной борьбы за жизнь – особенно