Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

был услышан, навстречу нам из небольшой комнатки шагнула молодая сотрудница музея. Поздоровавшись и увидев в нас искренний интерес к работам Громова, она завела нас в свой кабинет и указала на небольшую, висевшую на стене, фотографию:

– Вот фотография автора, посмотрите. Это наша гордость, бывший директор музея и скромный интеллигентный человек.

Я поинтересовался, жив ли он, и где живёт. Немного смущенная моими прямыми вопросами, она успокоила меня:

– Конечно, жив… Он на пенсии, как говорят, на заслуженном отдыхе, хотя едва ли это может относиться к нему. Он очень деятелен, иногда заходит к нам.

– Я слышал, что его что-то связывает с Парижем.

– Это правда, несколько его картин участвовали в международной выставке наивного искусства в Париже, где он в числе других самодеятельных художников представлял нашу Псковскую область!

«Да… – невольно подумалось мне. – Как это здорово! Просто удивительно, хотя и заслуженно!» Небольшой тихий городок в далекой Псковской глубинке и сверкающий всеми красками жизни неугомонный Париж, мировая столица искусств!

– Хотел был я познакомиться с Громовым, не будь у нас так мало времени, – вздохнул я со странным чувством легкой досады… – Очень хотелось бы просто пожать его руку… Тем более, я вижу, он одногодок моего отца, двадцатого года рождения… Жаль… Жаль…

Мог ли я подумать тогда, что пройдёт долгих двадцать лет, и пожилой 80-летний художник Громов из тихого провинциального Себежа станет моим настоящим другом! Я, приезжая в Себеж, буду останавливаться в его скромном небольшом светлом доме, увешанном его жизнерадостными картинами на мирной Красноармейской улице, что тихо живёт своей жизнью над прекрасным озером с таинственным названием Ороно. Мы будем регулярно видеться с ним в течение двух лет, вплоть до его внезапной смерти… И я напишу и опубликую о нем большую повесть и стихотворную балладу, где выражу всю свою любовь и преклонение перед этим необыкновенным и скромным человеком самого возвышенного искусства…

Солнце перевалило за зенит, когда мы подъехали к Святому источнику. Высокая, ступеней пятьдесят, пологая лестница привела нас на вершину холма, поросшего по склонам трепетно шелестящими на ветру молодыми березами, такими, как на только что виденных пейзажах Константина Громова – нежными, одухотворёнными… На вершине в обрамлении таких берёз мы увидели бетонный квадрат, из боковой стены которого изливалась казавшаяся голубой, сверкающая на солнце струя. Это и был Святой источник. Позади него возвышалась скромная невысокая часовенка, сложённая из звонких сосновых брёвен, светлая, радостная. Мы с удовольствием испили святой водицы и помолились образу Божией Матери над входом в часовню… Осеняя себя крестным знамением, я загадал желание, попросил Заступницу привести меня когда-нибудь ещё раз на это место, в этот ставший мне родным и близким тихий озерный городок…

С тех пор пройдёт два десятка лет, и мое желание-просьба исполнится, я вновь приеду сюда и не раз пройду по его тихим и безлюдным в утреннюю пору сонным улочкам, сходящимся на вершине узкого мыса, овеваемого озерным ароматом… К тому времени я много узнаю о его богатой событиями, удивительной истории, познакомлюсь с интересными и добрыми людьми, моими собратьями – местными художниками, много чего увижу и навсегда сохраню в своём сердце добрую память об этом времени… Мало того, этот город поможет мне и моей семье выжить в горестные и всегда безденежные годы после крушения страны, давая спасительную работу по специальности и всегда готовый принять меня гостеприимный дом… Русский дом. Такое не забывается…

Глава 6

С чувством легкой грусти покидали мы Себеж. Но душа была насыщена недавно испытанными глубокими и яркими переживаниями, и они делали её сильной и наполненной. Всматриваясь в убегающую вперёд серую ленту шоссе, я мысленно возвращался в такой тёплый и гостеприимный Озерный городок, и тихая радость окутывала и согревала меня. Сам уютный и живописный город, окружённый ожерельем ласковых тёплых озёр, и такая же тёплая, почти южная русская природа, образ её певца – бесконечно влюбленного в неё художника-патриота, подняли в моей душе такой вихрь вдохновения и благой нетерпеливой энергии созидания, что мне мгновенно захотелось, отрешившись от всего на свете, предаться творчеству и скорее воплотить самые потаенные мои мысли чувства. А это лето, и то количество сильных эмоций и переживаний, родившихся во время нашего возвращения, буквально распирали меня… Одна только Керчь и ужас, испытанный мной в Аджимушкайских катакомбах, чего стоят… Я вспомнил, как еще неделю назад, отойдя от крайнего переутомления, вызванного долгой и жаркой дорогой, я согласился вместе с экскурсоводом спуститься в сохранившийся подземный ад Аджимушкайских каменоломен, ставших могилой для тысяч их защитников и мирных граждан в годы войны, и пройти по его кругам с фонарем «летучая мышь», немея от пережитого потрясения и ужаса. Похоже, впервые именно там мне так явственно и кричаще открылась вся чудовищная и умонепостижимая природа фашистского варварства. Выйдя из этого мрачного ада на свет Божий, с неимоверным облегчением предавшись лучам и ласковому пряному теплу крымского солнца и всем земным запахам, я вдруг ошеломлённо и отчётливо понял, что я уже точно не смогу быть тем, кем я был до этого мгновения своей 34-летней жизни. Словно кто-то прочертил на известняке моей души отчетливую линию, за которой навсегда осталось в прошлом все то, чем я жил до того дня… Я поклялся тогда, что буду просто обязан выразить моё состояние после увиденного и пережитого на бумаге… Хворь мою словно рукой смахнуло, и мы немедленно покинули Керчь…

И вот она, наша родная Псковская Русь, встречает нас и принимает в свои материнские объятия… Дорога податливо и плавно изгибалась среди сплошных сосновых лесов и колосящихся раздольных полей. В раскрытое окно с тёплым ветром врывалась пестрая разноголосица ароматов отгорающего лета. Сердце моё размеренно вторило этой упоительной мелодии возвращения в родные пределы. О чем я думал, ощупывая колёсами эту родную землю? Может, о том, что она стала мне родной ещё очень давно, когда я впервые был привезён сюда студентом первого курса Академии художеств на стареньком академическом автобусе на учебную практику в Пушкинский заповедник? Когда же это было? Ах, да, ровно 14 лет назад… Сколько воды утекло с тех пор… Месяц, проведённый в Михайловском и его окрестностях, под неусыпным взглядом великого Пушкина, оставил неизгладимый след в моей душе. Это было первым, и потому ошеломительным открытием этого мира, мира, наполненного ароматами свободы и пока ещё не испытанной любви – любви как особого состояния души, объединяющего в одно нерасторжимое целое весь Божий мир. Мы упоенно рисовали