Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

и писали все, что казалось нам интересным, часами бродили по заповедной земле, под вечными облаками, сохранившими память о беспечном сумасбродном поэте, не умевшем, как и я в его возрасте, да и потом, «держать душу за крылья». Сколько несказанного, невыразимого легло тогда на мою молодую, не тронутую житейскими заботами душу, расплывшись на ней, как расплывается загадочная и нежная акварель по сырой ватманской бумаге… Мог ли я представить тогда, что когда-нибудь буду подолгу жить в этом необыкновенном месте Русской земли и дышать этим особым воздухом души?

Но вот прошло столько лет, отсчитанных неумолимым временем и внёсшим столько существенных коррективов в ту чуткую и непуганую душу девятнадцатилетнего мечтателя и будущего сумасброда…

Мы ехали уже более полутора часов по пустой, усыпляющей ленте Киевского шоссе, вдоль которой по-прежнему стояли пронизанные солнцем сосновые леса, мерцающие и похожие на трубы величественного органа, и временами казалось, что они взрываются всполохами какой-то потрясающей по красоте и мелодичности симфонии, оглушительной и возвышенной симфонии русского леса, плывущей над нами и подпирающей нежные своды полупрозрачных золотистых облаков. И мне казалось, что я был единственным очарованным зрителем и слушателем в этом незримом величественном храме…

Вот тогда у меня в мозгу и возникла, вспыхнув подобно далекой зарнице, и, вероятно, всю мою жизнь дремавшая во мне мысль-мечта поселиться в этих красивых местах и, отдавшись творчеству, начать здесь совершенно новую главу своей до того бестолковой жизни… Ослеплённый ею, я вздрогнул и, даже немного притормозив, стал цепче вглядываться в мелькающие по сторонам редкие деревушки… Вот одна из них обозначилась по ходу, вроде бы неприметным дорожным указателем: «Букино, 0,1 км». Проезжая мимо, я успел заметить примыкавшую к трассе узкую песчаную дорогу, убегающую в глубь неказистой, типичной Псковской деревеньки. В поле зрения попали две явно древних избы под старыми чернеющими елями, чуть в стороне мелькнуло серебром небольшое озерцо… Мгновение, но словно что-то зацепило меня, отозвавшись сладкой болью оборвавшейся струны… Я посмотрел на задремавшую жену и негромко произнес вслух, словно обращаясь к себе и каким-то неведомым высшим силам, свою сокровенную просьбу-мечту, облеченную в слова: «Как мне хотелось бы поселиться в этих местах! Вот в такой деревеньке из четырёх домов с русской печкой и видом на озеро! Господи, если Ты слышишь меня, сделай так, чтобы это стало возможным!». Я ещё раз проводил взглядом крошечную деревушку, живущую своей потаённой, скрытой от всего шумного и неугомонного мира жизнью, и без труда представил свою жизнь в деревне, насыщенную творчеством и глубоким внутренним покоем, той единственной созидающей тишиной, о которой так мечтала моя перегруженная душа. Воображение рисовало в мозгу одну за другой преисполненные тихой радости картины сельского бытия: неспешную и боговдохновенную работу в мастерской, оборудованную мной в какой-нибудь конюшне или в одном из больших сараев; долгие тихие вечера – с топящейся плитой, бросающей на деревянный пол оранжевые блики, и наполненные размышлениями и чтением любимых книг; колка березовых дров и походы за околицу и водой к ближайшему колодцу; долгие прогулки в полях в полном одиночестве и столь желанные мне разговоры с самим собой… Да мало ли, каким занятиям я бы посвящал себя! Лишь бы был тот благословенный покой, которого так алкала моя измученная душа! Правда, нужно бы было чем-то кормиться, а это значит, временами искать поблизости работу оформителя и выполнять её у себя в деревне… Ну, что же, я готов подписаться на такую жизнь, жизнь вдохновенного отшельника… Пожалуй, я, не раздумывая, пожертвовал бы ради неё всеми суетливыми искушениями большого города Ленинграда.

Я взглянул на спящую Людмилу, беременную нашей дочкой, и сознание моё слегка помутилось. Подумав об этом, я на минуту прервал свои мечтанья. И правда, как сохранить семью и не убить мечту? Можно ли найти выход и сберечь то и другое?..

Поглощённый размышлениями такого рода, я и не заметил, как проехал несколько населенных пунктов этого отрезка Киевского шоссе: Новгородка, Гораи, Крюки, Татищево. Судя по дорожным указателям, где-то рядом от шоссе находилась, струила свои воды река Великая: похоже, мы приближались еще к одному населенному пункту, отмеченному на нашем пути домой, – к Острову.

Остров… Какое символическое название у этого населённого пункта!

Глава 7

Прошло время после того памятного лета 1982 года и нашего с женой долгого и трудного возвращения в Ленинград. 27 января 1983 года я стал счастливым отцом. Пасмурным питерским январским днём, в роддоме на Петроградской стороне я встретил с цветами исхудавшую, бледную, но светящуюся слабой улыбкой Людмилу и, бережно приняв из рук санитарки бело-розовый свёрток с крошечной новорожденной Аленкой, привез их обеих домой, в нашу небольшую комнатенку в квартире тещи на проспекте Луначарского, на севере Ленинграда. Зимние месяцы прошли в радостных и волнительных хлопотах, в череде больших и малых дел, так или иначе связанных с появлением в нашей жизни столь желанного человечка – ненаглядной Аленки.

Каждый день я ездил в свою мансардную мастерскую на Петроградской, где исступленно работал над темой Аджимушкая. То были большие рисунки на плотной фактурной бумаге углем и пастелью. Боль, испытанная мной прошлым летом, никак не покидала меня, и я был счастлив этой болью, потому что она не давала мне остыть и буквально двигала моей рукой, иногда доводя меня до изнеможения. Как часто в конце дня я падал на тахту абсолютно обессиленный, с черными от угля руками и, прикрыв глаза, вспоминал потрясение, которое испытал прошлым летом в том зловещем месте. Часто не в состоянии добраться до дома, я оставался на ночь в своей мансардной мастерской, дабы забыться недолгим беспокойным сном, но случалось, что я просыпался глухой зимней ночью от негромкого детского плача и сдавленных женских рыданий, обессиленных мужских стонов раненых бойцов и тихой агонии умирающих от удушья… И тогда в моем отупевшем мозгу вновь и вновь оживали мечущиеся толпы кошмарных видений, которые властно поселились в моей ночной мансарде и не отпускали меня от себя. Временами мне казалось, что я тихо схожу с ума. Это состояние моей психики убийственно выразил Илья Сельвинский в своём известном стихотворении: «Я это видел», впервые выразивший трагедию Аджимушкая в поэзии. Так в разговоре с «великими мертвецами Аджимушкая» рождались мои листы: «Сладкая вода», «Циклон Б», «Аджимушкайская Мадонна», «Плач», «Марш смерти», «Поющие гимн», «Дети Ажджимушкая», «Реквием», «Похороны политрука» и другие.

Так прошла та зима между жизнью (Аленка) и смертью (у меня на рисунках)… Между тем, наступала капризная северная весна, неся с собой новые заботы и тревоги.