Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

далеко покидать Питер в 90-е годы я уже не мог себе позволить, ибо понял, что новые частные собственники, свои и зарубежные, тех же уральских заводов, отжавшие их у разваливающегося, якобы, либерального государства, и где в недалеком прошлом я хорошо зарабатывал своим ремеслом, уже не нуждались в моих услугах. Впрочем, это было повсеместно. Новый дикий капитализм был жесток и уродлив до отвращения… О каком украшении могла быть речь… Повсюду появившиеся двуногие хищники беспощадно дрались за остатки всенародной собственности, обращая её в свою пользу. Страна стремительно и повсеместно деградировала. Воистину, это были окаянные дни… Бывший коммунист, выросший в дебрях уральских лесов и по ошибке самоуверенного Горби оказавшийся в Москве, беременный своим честолюбием, быстро и неуклюже, спрятавшись от народа в Белорусском лесу, разрушил огромный Союз и сразу собрал вокруг себя всех преступников-дельцов, вроде Березовского и прочих. Натянув на себя маску русского Цезаря, он, тем не менее, не поднялся выше банального разрушителя и очень быстро сдулся, оставив поверженной некогда огромную страну, бросив её к ногам западных завоевателей. Так страна за десять лет его правления сократилась на десятки миллионов человек, выпив до дна ещё одну кровавую искупительную чашу.

Мой родной Питер в эти годы подурнел и сошёл с лица. Обшарпанный, он производил мрачное впечатление тяжело больного, избитого и ограбленного человека, может быть, наркомана, ибо город стал тонуть в наркотическом мареве. Вороватый романтик-демократ Собчак по-прежнему с упоительным энтузиазмом произносил свои краснобайские речи и устраивал пышные презентации, заигрывая, как и его патрон Ельцин, с новоявленными расхитителями и мошенниками, а город все больше погружался в трясину безысходности. Помню, как, проходя зимой по 6-й линии Васильевского острова, где я тогда жил, я был потрясён увиденным: вся аллея была заполнена черными толпами торгующих людей. Это было похоже на жутковатую послевоенную барахолку: униженные, испуганные люди несли последнее (и немыслимое!) на этот унизительный торг, чтобы только не умереть с голоду и как-то прокормить своих детей. Рэкет, проституция и наркомания погружали огромный, не готовый к этому город, как обреченный «Титаник», в ледяные объятия трагического межвременья. Днём и ночью гремели выстрелы, ежедневно находили десятки обезображенных трупов. По ночному городу и его окрестностям сутки напролёт бегал обезумевший от крови охотник за трупами питерский репортёр Александр Невзоров и ежедневно вываливал свои страшные находки на экран передачи «600 секунд». Город был в страхе. За кожаную куртку можно было легко поплатиться жизнью, как это чуть не произошло с моим племянником-наркоманом, ушедшим из жизни в 36 лет… О тотальном мошенничестве, типа «МММ», опустошившим карманы людей, я уже не говорю. Город наводнили банды. Даже уроженец нашего псковского Велье, сколотив банду вымогателей, приехал в Питер наводить ужас на новоиспеченных богатеев и себе подобных кровавых искателей удачи. Однажды я стал невольным свидетелем такого дневного налёта в раздербаненном мясокомбинате. Питер стал столицей бандитизма и криминального беспредела… Так заканчивалось это памятное мне десятилетие.

В те жуткие годы я урывками работал в питерской мастерской, а после много времени проводил за рулём, «бомбя» на своей «двойке», развозя по ночному городу подвыпивших граждан, торговцев шавермой, ночных бабочек и много кого ещё. Надо было зарабатывать хоть как-то, чтобы поднять семью и удержаться на плаву. Помню, однажды поздним вечером, я посадил в машину около своей альмаматер, Академии Художеств, двух подвыпивших пассажиров. По разговору и голосу я узнал в одном из них уважаемого профессора Академии Девятова, преподававшего у нас технику и технологию живописных материалов. Неловко было предстать перед уважаемым художником в роли безликого таксующего бомбилы. Въехав в их разговор, я сказал, что десять лет назад окончил Академию и даже учился у него. Девятов оживился и с радостным пафосом произнес следующую фразу: «Вот, я всегда говорил и говорю, что наш брат-художник, не пропадёт ни при каких обстоятельствах и при любом режиме не даст себя опустить…» Так-то оно так, подумал я тогда, но, чтобы сохранить семью и детей, жертвовать пришлось многим и, в частности, самым дорогим – творчеством и даже собственной мансардной мастерской на Петроградской, которую я сдавал, уезжая на долгое лето на Псковщину, и которую после двадцати лет моей работы в ней, отобрал у меня «родной» Союз художников за, якобы, нецелевое использование, чтобы тут же продать её одному молодому авангардисту, только что принятому в Союз… В качестве компенсации мне пожаловали крошечную, хотя и уютную, мастерскую (бывшую дворницкую) на Лиговском проспекте, во дворе старого, довоенной постройки дома невдалеке от Волкова мемориального кладбища. Так что частым местом моих прогулок стали аллеи этого пантеона, и главным образом, аллея художников, где похоронены мои учителя и наставники по Академии Художеств…

Преимуществом моего нового рабочего местопребывания оказалось то, что мастерская находится над аркой дома, которая, будучи перегорожена с двух сторон, стала хранилищем для моих больших и огромных работ, созданных за десятилетия работы в деревенской мастерской на Псковщине. Правда, хранилище это своеобразное: огромные Лиговские крысы с удовольствием бегают по огромным подрамникам и являются единственными стражами моих многолетних трудов на ниве монументального искусства…

Впрочем, это случилось уже позднее, в 2005 году, когда многое в моей жизни кардинально поменялось… А тогда, в 90-е годы, я с женой и дочерью жил на Васильевском острове в большой и светлой комнате во флигеле одного из характерных питерских домов на 9-й линии, почти напротив дома, где в редкие приезды в Ленинград в 30-е годы останавливался мой любимый поэт Осип Мандельштам. Там он написал своё известное стихотворение «Я вернулся в мой город, знакомый до слез». Эти василеостровские семь лет были хоть и трудными, но весьма яркими, содержательными и символичными в моей тогдашней жизни. Здесь, в Гавани, в ЛЕНЭКСПО, в разные годы прошли две мои большие персональные выставки, имевшие огромный успех, здесь я был представлен и в филиале Эрмитажа «Меншиковский дворец», а ещё раньше, в 1990 году, – в белом ампирном зале Музея истории города Ленинграда, расположенного в строгом и величественном дворце Румянцева на Английской набережной, что напротив Васильевского, на другой стороне Большой Невы. Там же, на Ваське, в старинном двухэтажном особняке графа Сиверса на 10-й линии, почти рядом с моим домом, в 1995 году был открыт мой народный музей, который я назвал «Храмом сердца» – разумеется, моего… Казалось, удача вновь улыбнулась мне. Я случайно встретил человека с душой мецената, по имени Александр Борисович, который и предоставил без всякой аренды большой и красивый зал этого особняка под постоянную экспозицию. Он всячески помогал мне при формировании экспозиции.