Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Я невольно думал о лете, о том, где проведёт его моя маленькая семья и часто вспоминал свои прошлогодние мечты, рождённые в благословенных пушкинских местах, во время нашего прошлогоднего возвращения из южных пределов. Однажды в разговоре с отцом я узнал, что его младший брат Сергей вздумал пригласить его к себе на дачу, расположенную очень далеко от Питера в труднодоступной Псковской деревеньке, где он, будучи инвалидом, проводил каждое лето со своей женой, тетей Зиной, уроженкой тех мест.

Вытащить моего отца в такую даль было совершенно невозможно, тем более что лето он проводил на родине нашей матери на Кургальском полуострове, где она тремя годами раньше купила маленький невзрачный домик у старой финки.

Поняв это, дядя Сережа переключился на меня: дескать, пусть, Игорь приедет, ему как художнику будет интересно, здесь у нас воля и красота неописуемая. Поживет у нас… Озеро под горой… Воздух как мёд, благодать!..

Уговаривать меня долго не пришлось, да отец и не настаивал, зная о моих новых заботах и непредсказуемых планах. Однако я сразу почувствовал, что это мой шанс, возможно, даже зов моей сокровенной мечты… Так в конце марта я нежданно-негаданно вновь оказался в тех неближних и красивых местах, которые так зацепили меня за живое, и через которые я проезжал прошлым летом, мечтая о покупке простой деревенской избы в какой-нибудь Богом забытой деревушке…

Так я впервые оказался в Велье и деревне Сучное, в просторной деревенской избе моих дяди и никогда не виденной тети. Красивые холмистые поля, изрезанные неглубокими логами, заросшие березовыми и осиновыми рощами, два огромных красивейших озера в чаше холмистых берегов, поросшие сосняком гривы, старинное русское село Велье с церковью 18-го века, на торговом пути в недалекую Латвию, старые-престарые избы – все это привело меня в полный и тихий восторг. Я понял, что приехал к себе домой, в свой настоящий дом, который, впрочем, предстояло еще купить…

Купить в ту весну вполне приличную избу не представляло большого труда. Предложений было много, труднее было выбрать. Здесь нужен был совет кого-либо из местных. Уже на следующий день, поставив себе цель рассмотреть все подходящие варианты, я отправился в Велье. Зашёл в сельсовет, где мне назвали несколько адресов в деревнях, находящихся в относительной близости от волостного центра. Выписав все эти адреса на бумажку, я решил объездить все. Пришлось нанять двуколку с местным старожилом, одноруким мужиком лет сорока и, потратив на поиск около трёх часов, объехать довольно большую территорию. Меня смущало, если не сказать не устраивала удаленность некоторых деревень от трассы Киевского шоссе, а также весенняя распутица и бездорожье, с которыми мы столкнулись.

Деревня Букино оказалась последней в моем списке, и, уже порядком уставшие, мы отправились туда. Проехав около трёх километров по сырой песчаной полевой дороге, мы, наконец, оказались в этой небольшой Псковской деревеньке, состоящей из одной узкой улицы и десятка изб, окружённых ещё голыми, дрожащими на холодном ветру яблоневыми садами. Доехав до самого высокого места в деревне, мы остановились у небольшого с виду дома, окружённого с двух сторон дворовыми постройками, конюшней и большим покосившимся сараем. С другой стороны к дому примыкал старый запущенный сад. От крыльца открывался чудесный вид на небольшое красивое озеро, до которого было не более ста метров. Я сразу влюбился в это место, точнее, в окружающий пейзаж, в котором было столько спокойной располагающей красоты и лиризма, что я понял, что это мой счастливый случай…

Но каково же было моё удивление, когда, проехав ещё немного, мы уперлись в проходившее мимо деревеньки Киевское шоссе, и я был потрясен, узнав дорожный указатель, который остановил моё внимание год назад! Проезжая мимо него, я тогда просил Господа когда-нибудь подарить мне радость спокойной деревенской жизни. Я не верил глазам и самому себе: неужели совершилось чудо, и я был услышан свыше?!

Так, родившись в большом городе Ленинграде и прожив в нем до 35 лет, объездив за полтора десятка лет половину огромной страны, я стал считать себя деревенским жителем крошечной Псковской деревеньки и… самым счастливым человеком на свете.

Глава 8

Идея русская… Мессия…

Потенциальное бессилье

Всех прорицателей твоих…

А здесь со мной МОЯ РОССИЯ,

Где я нашёл её насилу,

Где мне открылся Божий лик…

Где дух загадочен и лих,

Где жизнь – великая тщета,

Где высота и нищета,

Где на её реке Великой

Увидел я бессмертья блики,

Где смысл времён в меня проник,

Где я в себе его постиг,

Где Пушкин сделался мне братом,

Нет, круче, круче – где раскатом

Громокипящего огня

Он опрокинулся в меня!

И заповедал чувство Неба

За гранью жизненного хлеба,

Мне подарив завет простой –

Быть не холопом, не звездой,

Но, кем бы ни был, – быть собой…

(Игорь Сафронов. Моей Псковщине, с любовью…)

Прошло 38 лет после описываемых событий моей жизни. Сейчас мне 73 года. Прожитое и пережитое давно перешло в моё искусство, во все то, на что я был способен, что стало моей реакцией на происшедшее со мной и с моим народом… И даже больше – со всем человечеством как совокупностью живых существ… Позади остались выставки и сотни разных работ, как в зеркале отразивших мою личность со всей её силой и слабостью. Все это было также предано бумаге в виде стихов, воспоминаний, записей из дневников и просто черновиков, отразивших движение моих мыслей и чувств в минувшие непростые для страны годы. Накопилось два больших чемодана рукописей… Художественные труды мои, будучи большими по формату, медленно погибают в большом гараже, бывшей арке пятиэтажного дома на Лиговском проспекте, расположенном под моей крошечной мастерской, названной мной «подводная лодка», предоставленной мне, монументалисту, лет пятнадцать назад Союзом Художников в виде наказания за мои мнимые прегрешения перед Союзом. Но теперь это уже не волнует меня, как десять-двадцать лет назад. Я устал работать за десятерых, и все мои разрешающие способности медленно ушли в песок. Что же осталось? – спрашиваю я себя. Из чего состоит на сегодня мой сухой остаток? Только память моя, только память, други мои, только в ней я нахожу утешение и силу жить в предлагаемых обстоятельствах и декорациях…

Дети мои давно выросли и стали самостоятельными людьми, разбрелись по тропам жизни, каждый выбрав свою долю, – кто за границей, кто здесь, на нашей