Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Вот он однажды и пригласил меня к себе, в свою классически холостяцкую комнату на пятом этаже в большой и пугающе тихой коммунальной квартире, где я и увидел Людмилу. С его слов я понял, что их связывают дружеские отношения, как, впрочем, и с другими молодыми девчонками, которых мне приходилось встречать в его жилище. Вероятно, его своеобразное обаяние балагура и интеллигента-остроумца с тонким и, слава Богу, непошлым чувством юмора и его вечный оптимизм действовали на них неотразимо… Я был представлен в его типичной оригинальной манере: «Познакомьтесь! Это мой друг, замечательный художник и сосед-автомобилист». «Очень приятно, Людмила…» – ответила мне, стоя у широкого окна, выходившего на Большой проспект, высокая худощавая женщина приятной наружности. Она мило улыбнулась мне. В первом, пока ещё ничего не значащем разговоре, выяснилось, что Людмила пять лет назад окончила восточный факультет нашего ЛГУ и с первого дня работает в Восточном отделе Эрмитажа, куда её пригласил шеф по востфаку Университета и многолетний почтенный директор Эрмитажа Борис Пиотровский-старший. Понравились ли мы друг другу? Пожалуй… Знали ли мы о том, что знакомство, влюбленность, любовь и долгая семейная жизнь – понятия не одного словаря? Пожалуй… У каждого из нас был какой-никакой свой печальный опыт… Как бы то ни было, мы стали встречаться, тем более, было где: недавно я нашёл себе новую просторную мастерскую в мансарде дома напротив места нашего знакомства… Людмила выглядела очень худой и была, пожалуй, высокого роста, чуть сутуловатой, с по-своему красивыми правильными чертами лица, со строгой прической гладких и тонких каштановых волос. Карие глаза её были чуть раскосы и чаще всего печальны. Улыбалась она редко и, казалось, через силу, что, впрочем, было свойственно и мне. Это придавало ей некоторую загадочность… Она выглядела довольно скромно, держалась очень сдержанно и тем произвела на меня отрадное впечатление.

И то сказать: мне было уже за тридцатник, и я старался скрыть от всех и самого себя, если это было возможным в принципе, печальные обстоятельства своего недавнего разрыва с Аидой, кончившегося нападением на меня её нового любовника, преподнесенного мне в финале наших непростых отношений, как некий мрачный сюрприз, за который я едва не заплатил жизнью. Отвратительная история, впрочем, заслуженная мной вполне в силу вышеописанных свойств моей доверчивой, и, как говорят, «безбашенной» натуры. Счета были оплачены… Каждый из нас получил своё… Сделало ли это меня умнее? Сомневаюсь, хотя такое едва ли могло быть забыто, и отметины на обескровленном сердце (не одним стаканом крови пришлось расплатиться) остались довольно глубокими и долго ещё отзывались тупой и повинной болью… Потому встреча с Людмилой была для меня в тот момент нечаянным подарком Судьбы, если не сказать – настоящим спасением…

Мы стали встречаться у меня в моей мансардной мастерской в старинном доме на углу Большого проспекта и набережной Карповки, где она мне позировала для большого портрета. Я часто заезжал за ней в Эрмитаж, она встречала меня у входа близ главной Иорданской лестницы, чтобы провести по всегда пустынным залам Восточного отдела и показать старинную Восточную библиотеку, где тогда работала. Благодаря ей, мне открылся удивительный мир Эрмитажа с той стороны, о которой я не имел ни малейшего представления. Позже Люда познакомила меня со своими коллегами, штатными сотрудниками этого всемирно известного музея. Словом, это были дни и месяцы, влившие в мою душу сильную живительную струю, смывшую все тревоги и мучения последних лет, связанные с моей бывшей пассией, едва не ставшей причиной моей гибели…

Ранней весной, после недолгой вылазки в Сибирь и моего возвращения, мы поженились, и я решил летом показать ей Волгу, где сам ещё толком не был. Так мы задумали наше совместное путешествие на машине по югу России. Надо сказать, что Люда была очень легка на подъем, чем по-хорошему удивила меня. До меня она много поездила с матерью, несколько раз была в экспедициях Эрмитажа в Армении, где участвовала в раскопках армянских древностей, будучи египтологом по основной специальности, мечтала побывать в Египте…

И вот наши планы сбылись. Позади не одна тысяча трудных и счастливых километров и столько увиденного… Я с тревогой смотрел на уставшее лицо жены с чуть запавшими скулами и чуть вздрагивавшими утомленными веками, зная, что уже пять месяцев у неё под сердцем живёт и дышит наша Аленка, не мог без сердечного трепета не восхищаться её женской выносливостью и материнской силой духа…

Глава 4

Приближение России было заметно по многим признакам. С обеих сторон стали чаще обступать трассу большие хвойные массивы, в основном, красивые сосновые леса, состоящие из деревьев среднего и даже весьма почтенного возраста. Иногда в эту сосновую симфонию врывались мерцающие ноты озёр. А голубые озёра льна – разве это не был явный, трогательный признак встречающей нас милой родины? Казалось, в полуоткрытое окно врывался смутно знакомый, единственный и неповторимый аромат покинутой Отчизны. Стали чаще попадаться наши русские, псковские избы-развалюхи, грустно стоящие вдоль шоссе в окружении темно-зеленых грузных яблоневых садов и огороженные длинными пепельными жердями оград, вскипающие августовской зеленью, огороды. И запах… Запах… Свой, родной, тонкий аромат влажной хвои, вызревающих яблок, озерной свежести – и пикантная нотка коровьего навоза…

В груди у меня что-то екнуло, словно кто-то бережно и чутко коснулся молчащих струн, – и вот уже смутный и, однако, до слез знакомый аккорд, негромко отозвался в моем полусонном сердце, окутав его легкой поволокой утомленного и отцветающего лета… Я жадно, по-звериному раздувая до отказа чуткие ноздри, втаскивал в себя эти неуловимые прохладные звуки-запахи и, словно умывшись нежно-журчащей ключевой водой, медленно оживал каждой клеткой притупевшего, измученного долгой дорогой тела…

– Где мы? – ещё окутанная сном, спросила жена.

– Похоже, мы в России, на юге Псковитии. Судя по карте, скоро будет Себеж.

– Себеж… Какое красивое название…

Се-беж… Что-то бежевое, холщово-полотняное, а может озерное… По привычке я переводил звуки и созвучия в краски и пытался представить себе цветовую гамму этого неведомого нам городка… Получалось красиво и очень даже интригующе. Решение пришло быстро. Хоть этот небольшой городок, скорее всего, райцентр, находился не на трассе, решено было заехать и, если представится возможность, то, остановившись в местной гостинице, перевести дух и отоспаться, ведь до Питера оставалось ещё добрых пятьсот с лишним километров пути. Мы въезжали в Себеж по потрясающе красивой дороге. Узкая и асфальтовая, она петляла среди небольших, поросших сосняком