Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Аиде было нелегко, она проводила большую часть времени в избе за чтением книг и готовкой, временами навещая меня. Работа шла своим ходом. Посёлок этот был довольно угрюм. Заколоченная церковь, подслеповато и подозрительно глядящие из-под заснеженных крыш коренастые дома-избы. Однажды мы стали свидетелями поразившей нас картины, когда из местного музея увозили огромное количество больших старых икон, возможно, разобранного иконостаса. Ими был заполнен целый грузовик-полуторка; поразило, что с ними обращались, как с дровами, небрежно сваливая их в кузов грузовика. Много позднее, читая воспоминания Ильи Глазунова о его охоте за стариной, я вспоминал этот эпизод и представлял, как бы он вцепился в эту добычу. Но тогда, особенно в глуши, очень немногие представляли истинную ценность икон…

Значительно позже, открыв для себя Мандельштама, я с удивлением узнал об одной странице его трагической биографии изгоя. Оказывается, он со своей «нищенкой-подругой» находился в ссылке в Чердыни, назвав последнюю голубой. Это поразило меня. Известно также из чьих-то свидетельств, что, потрясённый слухом об аресте Ахматовой в Ленинграде, он пытался все в той же Чердыни выброситься из окна… Интересно, где он нашёл такое окно? Хотя Цветаева нашла же свой гвоздь… Оказывается, не мы одни оказались в этом далеком дремучем месте, с той лишь разницей, что мы «сослали» себя вполне добровольно… Выходит, не только родной нам обоим Петербург-Ленинград связал нас с дорогим Осипом Эмильевичем, но и это столь отдаленное и угрюмое место на карте нашей печальной Родины…

По завершении нашей добровольной рабочей «ссылки», мы были приглашены в один хлебосольный дом, где главный инженер местного леспромхоза решил устроить нам маленький праздник. Нас ожидал огромный стол, уставленный разными местными деликатесами: дичью, солеными рыжиками, расстегаями с рыбой и прочим. Не обошлось и без безупречного первача. Интересная подробность: во время нашего застолья, показывали фестиваль в Сопоте, и из телевизора голосила тогда мало кому известная Пугачева. Сверкая щербиной, она пела своего «Арлекино», заходясь безумным хохотом. Сколько же лет прошло, и что изменилось, если народ до сих пор с вожделением внимает этой поющей диве?

Ах, Чердынь-голуба! Что ж ты так вспоминаешься мне? Ведь времени прошло – полжизни! Загадочна и непостижима тайна памяти моей… Но ведь вспоминается…

Пермь

Я уже несколько раз упоминал этот город на среднем Урале, центр огромной Пермской области. В то время, когда я там оказывался волею судьбы в 1975-1979 годах, он представлял из себя сравнительно крупный промышленный город из разряда старых индустриальных центров Урала, весьма своеобразный, особенно в старинных сохранившихся улицах и переулках, где хотелось любоваться купеческими каменными домами, источающими «вкусный» запах дореволюционной старины. В одном из таких домов размещалось небольшое лимонадное производство (!) при ресторане «Нева» (!), которым заведовал отец моей тогдашней пассии, пожилой татарин с выразительным лицом нетипичного представителя этого этноса (он был уроженцем Чистополя). Он хромал вследствие фронтового ранения и имел один недостаток – пил (это было нетипично для остальных татар) и был красиво вспыльчив, имел определенную харизму – и я ему симпатизировал.

Уютным и милым показался мне и город, который я более или менее хорошо изучил. Мы наезжали сюда раз или два в году, совмещая наше пребывание с поездками по области с целью заработка. Здесь я встретил глубоко симпатичных мне людей из числа художников-профессионалов, из коих стал мне особенно близок один. Звали его Рифкат Багаутдинов. Он был красив, изящен и здорово образован. С отличием окончив монументальное отделение нашей питерской «Мухи» (его дипломная работа до сих пор украшает площадь Стачек в Питере и неформально называется «Грядущий Хам»), лет за 13 до нашей встречи в Перми он успел поработать главным художником Ульяновска, много и активно выставлялся, был участником Парижской биеннале. Я увидел его впервые ещё в Питере, будучи учащимся худшколы при «Мухе», году в 1965, когда он в огромном Молодежном зале училища выполнял картон в натуральную величину для своего диплома. Мы с моим приятелем-однофамильцем приходили туда резаться в настольный теннис, но в тот раз не получилось: зал был занят Рифкатом…

Прошло 8 лет – вот и эта судьбоносная встреча в Перми, где Рифкат был абсолютным авторитетом среди большой и разноликой местной организации Союза Художников. Не помню уже, по какой причине, у меня возник конфликт с каким-то заказчиком в Пермской области, потребовался вердикт худсовета Пермского худфонда, который тогда возглавлял Рифкат… Когда он узнал, что я из Питера, да ещё окончил Репинку, вопрос был решён молниеносно. Вскоре мы познакомились. Узнав, что моя подруга наполовину татарка, он возликовал и вскоре пригласил нас к себе домой в большую квартиру на Ленинском проспекте в доме, где на последнем этаже находилась его просторная мастерская. Это совпало с каким-то семейным торжеством. Там он познакомил нас со своей женой Мирой, очаровательной женщиной, урожденной ленинградкой, разделившей с Рифкатом непростую жизнь художника.

Впоследствии я часто бывал у Рифката в мастерской, мы вели полезные для нас обоих беседы, я много узнал от него важного, ведь он был опытным монументалистом… Запомнилась его фраза: художник должен уметь все – от таблички для туалета до выполнения самых сложных композиций в материале. Там же Рифкат познакомил меня со своим колоритным соседом по мастерской, пермским живописцем Тимофеем Коваленко, крупным кряжистым человеком с впечатляющим выразительным лицом, с внушительной бородой в духе Шишкина… Сколько же выпито коньяку во время наших бурных встреч у Рифката! Такое не забывается! 45 лет прошло, а я как сейчас вижу моих дорогих друзей, поддержавших меня тогда и давших мне мощный разгонный импульс в моей дальнейшей судьбе художника!

Да, менялись времена и режимы, властители городов, областей и государства, рухнуло и само государство с его узкопартийной идеологией, заставлявшей художников обслуживать её. Но никуда не девалось мастерство и мощный порыв художника вырваться из замкнутого круга навязанных тем и решений… В этом была трагедия многих художников, даже таких крупных, как Рифкат Багаутдинов. Сумел ли он разорвать эти цепи? Что было у него в душе с тех пор, как мы расстались с ним в конце 70-х годов? Я никогда не узнаю об этом. Он умер 10 января 2014 года в своей любимой Перми в возрасте 75 лет.

Рифкатушка! Если ты ТАМ слышишь меня, знай, я помню тебя и никогда не забуду. Твой, пока живой, Игорь Сафронов из Питера.

Был и ещё один мотив, объяснявший мою влюбленность в этот город. В Перми любили питерцев. В годы войны, помимо промышленных предприятий, сюда был эвакуирован знаменитый Кировский