Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Удалось ли мне что-то доказать человечеству, зажечь его своей энергией, улучшить его? Скорее всего, нет… Оно, как жило своими потребностями, так и продолжает жить, разве что, поубавив по части надежды на «лучшую жизнь». Некоторые воруют эту жизнь у других, и я давно не вижу признаков всеобщего возрастания и так называемого прогресса… Сейчас вот все заговорили об искусственном интеллекте, пытаясь роботизировать и без того затухающую жизнь души… Скоро останки этой души будут окончательно проданы и уже давно продаются на дьявольском аукционе тщеты. Знакомство с Библией и учением Христа научило меня терпению и способности прощать всех и вся, оставив мне не слишком значимое наследство как некий бонус за моё смирение.

Но память моя жива, и, покуда я жив, её часовой механизм все ещё тикает во мне дорогими для меня воспоминаниями о былом. Былое и думы… Кажется, эти две константы, наряду с православной мудростью, были и останутся последними признаками моей одушевленности и присутствия в этом дольнем мире… Все остальное – за гранью…

А тогда, в середине 80-х годов прошлого века, я надолго поселился в моем заповедном деревенском пространстве. Своими руками привёл в надлежащий вид столь чудодейственно обретенное мной деревенское убежище. Оборудовал себе мастерскую в большом сарае, где все годы создавал свои большие работы (по аналогии с длинными стихами). Величие замысла, по Бродскому, побуждало меня работать над большими серьезными полиптихами, такими, как «Голгофа. Крестный путь человечества», «Mea Сulpa или рождение демократии в России 21 века», «Лестница. Крестный путь художника», «Придите ко Мне», «Крестный путь человечества» и др. Трагические события конца 80-х – начала 90-х, обозначившие слом советской эпохи, развал Союза, шельмование и глумление над недавним прошлым своей Родины («Распни Его! Распни!») как виновницы всех мыслимых бед, всеобщее ослепление разом обнищавшего народа, позволившего надеть на себя новый хомут – под названием «дерьмократия» – я встретил в своей деревне с разбитым и кровоточащим сердцем… Обнуление всех ценностей, нравственный разбой, оголтелый грабеж остатков великой страны, отвратительная пляска смерти над тем, что когда-то было телом нашей общей матери-Родины, перевернули моё сознание, заставив увидеть в оглупленном народе повинную жертву своего предательства и всеобщего иудства, достойную тех страшных роковых испытаний, той новой кровавой купели, в которую погрузили Россию очередные хищники и предатели. Набег этих новых варваров опустошил и без того нищую псковскую русскую деревню, ввергнув её в совсем удручающее состояние упадка. Все это происходило на моих глазах, и видеть и понимать это разорение было невыносимо.

Летом я держал семью в деревне вплоть до октября. Здесь, среди тощих нив и вечной природы, вырастали мои дети, здесь их поила своим молоком многострадальная Псковская земля. Мне пришлось взять на себя содержание семьи, увеличенной рождением сына. Я много ездил по сопредельным районам, находя заказчиков своим оформительским услугам, чтобы заработать по договорам хоть какие-то деньги. Чего я только не оформлял в эти псковские годы: райкомы, школы и лесхозы, стройбазы и их филиалы, магазины и интерьеры почтовых отделений, хлебозаводы и таможни, рынки и райпотребсоюзы, колонии для заключённых и заготконторы, конторы связи и энергосбыта, колхозы и пище- и льнокомбинаты, коммунальные бани и отделения милиции, книжные и хозяйственные магазины, турбазы и интернаты для сирот… Зимой, летом и осенью я намотал сотни километров по Киевскому шоссе и по разбитым грунтовкам многих районов Псковщины, встречался с десятками людей, многие из которых, войдя в моё положение, шли мне навстречу в эти трудные годы и помогали удержаться на плаву… Так и при таких обстоятельствах всеобщей беды происходила великая диффузия – моё растворение в страдающем теле русского народа, который всякий раз отдавал мне вместе с куском хлеба великую частицу себя…

Глава 9

В этот город, один из трёх относительно крупных городов Псковской области, мне приходилось приезжать чаще других мест в поисках заказов на художественно-оформительские услуги. Во-первых, он расположен в получасе езды на машине от моей деревни, на трассе Петербург – Киев, что было удобно для меня, во-вторых… Он чем-то неуловимым тронул моё сердце. Тихим размеренным провинциализмом, что ли? Своей до- и послевоенной стариной, особой советской сиростью и заброшенностью, что ли… Я помню его до 90-х годов, до краха советского строя: он был невзрачным и тогда. Но эта невзрачность и трогала моё сердце… Почему – я не могу себе объяснить… Возможно, это моя особенность – во внешней невзрачности и убогости видеть более глубокий смысл, недоступный большинству людей и адресующий меня к ветхости и временности земного царства… Может, мне, как жителю огромного советского Ленинграда той поры, до печёнок претила суета и придуманная кем-то привилегия – жить в этой начинавшей поглощаться туповатым советским «столичным» бюрократизмом бывшей (или будущей) культурной столице… Может, потому, что я всегда бежал от фальши и показухи. «Мир ловил меня, но не поймал», – как выразился мудрый философ Григорий Сковорода. Не потому ли так благотворна для меня атмосфера таких городков, как Остров.

На центральной площади печально белел неживой Троицкий собор, всегда закрытый и пугающе отчуждённый. Редкие прохожие обходили его стороной, занятые своими мелкими житейскими делами. Казалось, город дремал, погруженный в тяжелый и беспробудный сон. Тем не менее, работало некоторое количество предприятий, и, возможно, его сонливость была обманчивой.

Я запомнил его в те годы чистым и аккуратным в центре, и эта трогательная забота о «фасаде» умиляла меня. Чуть в стороне, напротив собора, в тени деревьев, стоял памятник Клаве Назаровой, бесстрашной подпольщице, руководившей местным комсомольским подпольем и погибшей от рук немецких оккупантов в годы войны. Я знал, что городок состоял из трёх районов: был ещё Остров-2, где в нескольких типовых панельных пятиэтажках жили летчики и персонал лётной части, расположенной в двух километрах от города. Ещё один, отдаленный и преимущественно деревянный район, назывался Остров-3. Там была расположена воинская часть. Я знал, что в годы войны Остров одним из первых на западе России уже в июле 1941 года принял на себя стремительный блицудар фашистского авангарда и был с ходу оккупирован фашистами, рвавшимися с запада, со стороны близкой Латвии, к Пскову и Ленинграду. Вот почему дата освобождения города в июле 1944 года была для него святым и едва ли не главным праздником.

В конце 80-х годов, года за три до Ельцинского переворота, мне пришлось принимать участие в оформлении городка по случаю празднования Дня освобождения от фашистов. Это был десяток плакатов, нарисованных мной на больших, специально изготовленных стендах и установленных на главной