Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Я обратил внимание на несколько небольших иконок невдалеке на старомодном комоде. И все-таки немалое количество коробочек и пузырьков с лекарствами на нем и на прикроватной тумбочке не могли не внушать тревогу и красноречиво говорили об обратном.

– Вы выходите ли на улицу, бываете ли в вашем прекрасном саду?

Я вспомнил как однажды она с гордостью показывала нам с детьми и покойной тещей свой большой садовый участок с ухоженными грядками, теплицей, прекрасными, поразившими меня разнообразием цветами и фруктовыми деревьями, тогда ещё небольшими, посаженными её неутомимыми руками. Помню, были там даже экзотические, не местных пород и видов деревья, вроде лимона и грецкого ореха, алычи и черешни. Запомнились красивые крупные подсолнухи, как на холстах Ван-Гога. Помнится, я пришёл тогда в полный восторг от этой рукотворной яркой красоты, созданной её неутомимыми руками. Дети мои, чуть стесняясь, лакомились тогда крупнющей кубанской клубникой, запивая её на кухне настоящим деревенским молоком…

– Нет, теперь почти не бываю, – грустно призналась она, – ноги уже не те… Все больше по дому…

– Как ваши дети? Ваш старший сын? – я пытался вспомнить, как его зовут.

– С ним все хорошо, живут помаленьку, занялся предпринимательством, уж внуки подрастают…

– А Ольга? Она ведь тогда училась Пскове, и намеревалась остаться там…

– Олечка теперь со мной… После смерти Виктора Михайловича вернулась в Остров, работает в школе и ухаживает за мной… Я ей так благодарна…

Я вспомнил, как 1998 году, в дни дефолта, я был в Острове и услышал от Виктора Михайловича историю о том, как чудом ему удалось спасти накопления в единственном банке Острова, которые предназначались для покупки однокомнатной квартиры в Пскове для дочери, поступившей тогда в пединститут. Я, наконец, решился спросить про Виктора Михайловича.

– Виктор Михайлович умер на работе… Почувствовал себя плохо… Инфаркт… Спасти не смогли… Было ему тогда 67… Никто и подумать не мог…

Я вдруг вспомнил своего отца, также внезапно умершего в Сестрорецкой больнице ночью от третьего, как оказалось, инфаркта. И было это двадцать лет назад… Тогда, стоя на его свежей могиле, остро осознал, что остался теперь единственным мужчиной в нашей семье, и теперь мне суждено нести свой мужской крест.

– Где он похоронен? – испытывая тупую боль в сердце, спросил я.

– На малом Казанском кладбище, рядом с матерью и младшим братом…

Я знал это небольшое новое кладбище, расположенное невдалеке от Киевской трассы и хорошо видимое, когда проезжаешь по ней. Выходит, я столько лет ездил мимо и даже представить себе не мог, что на нем покоится Виктор Михайлович Лисин, мой вечный благотворитель и просто редкий и хороший человек… Людмила Ивановна продолжала смотреть на меня своими добрыми влюблёнными глазами, а я, предложив ей лечь и покрыв её покрывалом, продолжал держать её за руку… Мне было грустно, стыдно и нехорошо, как будто я чувствовал за собой вину за то, что многое не смог предотвратить… сберечь… Мне показалось вдруг, что все это время, все эти 20 лет, ко мне тянулась чья-то добрая, ищущая сочувствия рука, а может быть, душа, а я не смог, не захотел протянуть свою… Это было похоже на предательство, и мысль об этом горьким привкусом расплывалась на сердце и проникала в душу, разъедая её своей ядовитой горечью… Почему так происходит со мной? Почему меня не хватает на то немногое, в чем так нуждаются окружающие меня люди и в первую очередь я сам?.. Не смея больше волновать Людмилу Ивановну, видя, как она, утомленная непростыми для неё воспоминаниями, смежила уставшие глаза, я встал и, молча поцеловав её худую обессиленную руку, перекрестил её и тихо произнёс:

– Я вас люблю и всегда буду помнить…

Стараясь не потревожить, тихо направился к двери. Не дойдя до неё, я услышал негромкий ласковый голос, произнесший мне вслед:

– Храни вас Господь, я желаю вам счастья, дорогой Игорь Александрович…

Я ехал по Киевскому шоссе в сторону Питера и, перекручивая пережитое, глотал сухие и невидимые никому слезы…

Глава 12

Часто, подъезжая к Острову, когда возвращаюсь в Питер из своего деревенского убежища, я вижу незаметный дорожный указатель с надписью на нем: «Мемориал Апакидзе». О том, что этот мемориал создан в память о разбившемся здесь летчике, я узнал в начале нулевых годов. Однажды, проезжая мимо этого места поздней ненастной осенью, я повернул на раскисшую узкую грунтовку и, проехав километр, остановился у небольшого черного камня, на котором был высечен текст, повествующий о том, что на этом месте нашей Псковской земли 17 июля 2001 года, выполняя показательный полет на Су-30, на празднике, посвящённом Дню авиации, разбился прославленный лётчик, ас палубной авиации России номер 1 – генерал Тимур Апакидзе. Я долго всматривался в фотографию погибшего летчика в лётном шлеме, переводя взгляд на недалекую заброшенную водонапорную башню с опустевшим аистиным гнездом наверху, возле которой в жаркий июльский день и произошла эта катастрофа, и почему-то вспомнил своего отца, самолёт которого, в таком же жарком июле 1941 года был сбит фашистским летчиком и упал на горящую украинскую землю недалеко от города Белая Церковь. Катастрофа с самолетом Апакидзе произошла на глазах сотен ошеломлённых гостей, присутствовавших на том авиационном шоу, устроенном, во многом, благодаря инициативе и энергии самого Тимура, преодолевшего перед своим последним роковым полетом звуковой барьер бюрократических и прочих препон, связанных с деньгами на проведение шоу. Перегрузки в тот изматывающее жаркий день были запредельными…

Что до моего отца, то его падение в ночном украинском небе и не состоявшаяся в 1941 году, казалось, неминуемая смерть прошли без свидетелей в духе беспощадной войны на уничтожение. Горящие обломки рухнувшей на украинскую землю, «Пешки» (пикирующий бомбардировщик «Пе-2») похоронили тогда под собой двух боевых друзей из его экипажа. Окровавленного, полуобгоревшего отца вытащили и спасли тогда наши солдаты, доставив его в ближайший медсанбат. И тем спасли сразу две жизни – его и мою…

Что же касается Апакидзе, то, иногда приезжая на это печальное место его гибели, я не мог не думать о том, как опасно летчику и художнику приближаться к земле, снижаясь до критически ничтожной высоты, ведь в некий фатальный момент форсажной силы двигателя может не хватить, и ты можешь и не подняться… Мне известно это и как автомобилисту-трассовику: бывает, только с помощью запаса