Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Дом и стихия настоящего художника, как и летчика, – это тишина запредельной высоты, только там они в безопасности. Ведь их роковая любовь к Небу есть их земное, отверженное всеми юродство…

Когда я думаю об этом, мне становится легче. Легче объяснить мои собственные просчеты и промахи, обусловленные и рождённые критически близким приближением к земле, с коварством её искушений деньгами и прочими соблазнами. Моё шоу художника, мой демонстрационный полет, моё желание доказать всему миру, что я лучший, я самый-самый, тоже кончились катастрофой. Катастрофой самообмана, и слава Богу, что я осознал это и принял как неизбежное. И мне совсем неважно, что кто-то когда-нибудь назовёт это прозрение банальным авиационным происшествием… Что до меня, то я называю это возвращением к себе… и в Небо.

Мой друг Виталий Баранцев (1939-1978)

Рейд в Якутск и Витим

Пора рассказать о единственном, кого я могу так назвать, друге и товарище моих молодых лет, трагически погибшем в те далёкие годы – Виталии Баранцеве… Пусть это будет мой запоздалый долг перед ним и его светлой памятью. А долги надо отдавать рано или поздно… Возможно, я буду единственным человеком на осиротевшей когда-то без него земле, кто, проводив его в своё время в последний путь в его родном Омске, напишет о нем не расхожую эпитафию на заброшенной могиле, а рассказ о том незабвенно радостном и витальном, что связывало нас крепче всяких морских узлов ненадежного времени. Его давно нет на этой земле, и потому я напишу о нем все, что вошло в моё сердце с неумолимостью лопаты, которая когда-то вонзалась в твёрдую августовскую землю Омского кладбища, принявшую в себя его бренные останки в том далеком августе 1978 года…

Не исключаю также, что это может быть самая печальная страница моей жизни и моих сегодняшних, и поныне нелегких для меня, воспоминаний! Сколько пережито и перечувствовано было нами! Сколько покрыто расстояний под широкими крыльями турбовинтовых и реактивных самолётов того благословенного Времени нашей молодости, от молодого азарта и сумасшедшей, запредельной жажды жизни! Возможно ли такое предать забвению и не поведать эту повесть миру или, как минимум, самому себе?

Он появился в холодных коридорах 1-го этажа Академии Художеств, где расположен наш графический факультет, неожиданно и как бы ниоткуда… По крайней мере, так я воспринял внезапность его появления в моей жизни… Было это, по-моему, зимой 1971 года. Не заметить его было невозможно. Его лицо и густой низкий голос с неисправимым заиканием мгновенно привлекли внимание и врезались в память. Он был невысокого роста, прям. Походка стремительная (как у меня), умел закуривать на ходу при любом ветре – феноменально! Серые живые глаза на чуть смуглом, продолговатом, тронутом оспой приятном лице… И низкий красивый баритон… Какой-то кофейный баритон… Понимаю его жену Тамару, генеральскую дочку из Омска (Царство Небесное обоим!) – в обладателя такого голоса при всех прочих достоинствах невозможно было не влюбиться. Я тоже сразу влюбился, но значительно позже, встретив и услышав его в ту зиму, памятную уже тем, что моя с ним встреча состоялась…

Держал он себя очень интеллигентно, скромно, если не робко, и на то были свои причины. Декан нашего графического факультета престарелый и влиятельный художник старой Ленинградской школы, Михаил Афанасьевич Таранов, большой оригинал и весьма уважаемая личность в мире книжного искусства, позволил Виталию стать вольнослушателем. Ему дозволялось посещать сеансы живописи и рисунка на третьем курсе. Появление его в небольшом классе живописи не могло быть обойдено вниманием нашей маленькой, разношерстной, но сплоченной группы, и, понятно, сам собой возник вопрос: кто это? Не каждого Таранов допустит на свой факультет… Это заинтриговывало и прибавляло тайны. Но особой тайны не было – просто Вите (так звал его только я) очень хотелось учиться только в Академии на факультете графики. Вероятно, это страстное желание-мечта, уже немолодого, заикающегося, внутренне состоявшегося и внушающего симпатию человека из Сибири и подкупило старого питерского «зубра». Приятно иногда быть благодетелем…

Так или иначе, но каждый день Витя приходил к нам в класс и вместе с нами писал акварелью, рисовал «обнаженку» или сложные групповые постановки. Учился он усердно, это было видно сразу (не то что мы, молодые раздолбаи). В каком-то смысле он был примером и укором для нас, слегка подуставших к 4-му курсу Академии от многолетней муштры. Сразу было видно по его отношению к занятиям, что он приезжий… Потом выяснилось, что до появления в Питере, он успел поучиться в Алма-Атинском художественном училище, впрочем, не окончив его… Так делали многие в ту пору провинциалы, чтобы не потерять время и попытаться поступить в престижную питерскую Академию. Не всем это удавалось.

Мы сразу понравились друг другу. Взаимная симпатия возникла мгновенно. Я, в каком-то смысле, взял над ним «опеку». Было жаль новичка. Но были и более глубокие основания для этого. К тому времени, я был уже опытным (так мне казалось) оформителем, помотался по стране и познал вкус собственным трудом и смекалкой заработанных немалых денег. Я уже писал о своём «здоровом авантюризме», неизбежном в нашей деятельности (умей вертеться!) и безграничной тяге к самостоятельности и познанию жизни. Сам удивляюсь, откуда это во мне, сыне прокурора, члена партии, уважаемого человека и педагога суровой советской складки, такая феноменальная «жадность» к всяческим проявлениям жизни? Только этим могу объяснить нашу с Витькой влюбленность друг в друга. Ему и мне сразу стало понятно, что мы – «два сапога пара», что хватка у нас одна, и едва ли могло быть по-другому. Понятно, что ему импонировало, что я – урожденный ленинградец, и при том – «свой в доску». Он умел слушать и часто задавал мне вопросы, касающиеся нашего ремесла, а я, слегка гордясь собой, подробно отвечал на них.

Будучи приезжим вольнослушателем, он снимал в Питере жилье. Как правило, это была какая-нибудь обшарпанная квартира или часть коммуналки на Васильевском острове или на Петроградке. Работал дворником, как правило, по ночам, и как-то элегантно у него это получалось. Помню, однажды я помогал ему разгребать снег в одном из мрачноватых питерских дворов на Малом проспекте Петроградки, пытаясь примерить на себя роль дворника. По молодости это было даже интересно…

Иногда из Омска к нему приезжала жена Тамара с тогда ещё маленькой дочкой-дошкольницей, Танюшкой, как он её звал. Тамара или Томочка – была красивой молодой женщиной, дочерью генерала, служившего в годы войны интендантом в армии маршала Баграмяна,