Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

колени… Трогательная это была сцена… Принесли большую коробку продуктов. Приятно было видеть такое уважение к матери и памяти отца. Полчаса пролетели мгновенно за душевным разговором, чай в наших чашках успел остыть. Я рассказывал об отце, о себе, о матери… Подарил обоим Сергеям по журналу «Золотое слово» с публикацией моего эссе «Отец»… Мы разговаривали под большим портретом отца, написанным мной в 1974 году, и было полное ощущение присутствия отца среди нас. Прошло 25 лет, как его нет с нами, а я, как никогда, чувствую его душу… Его заботу о нас, охранительное тепло его мыслей… Отец с годами все ближе и ближе, я интуитивно чувствую его ежечасное сдержанное участие в моей жизни, и временами мне становиться стыдно, что, прожив так много, я не научился этой вот сдержанности и терпимости, столь характерной для отца и людей его поколения… Временами мне становится стыдно за себя, когда я обрушиваюсь на окружающих людей с, возможно, неправедными обвинениями в их адрес по разным поводам, забывая в эти мгновения о том, что человек слаб и немощен до беспомощности перед лицом ожидающего всех Исчезновения. И надобно жалеть и жалеть его, глупого и заблудшего, а не судить за слабость. Ведь все, что с нами происходит, сотворили мы, своими грешными руками и своими заблуждениями… С кого же спрашивать? С самих себя, но вот в этом и вся сложность… Мне давно не даёт покоя мысль, что перенесённые и переносимые нашим русским народом тяжелейшие страдания и беды не делают нас сплочённее и чувствительнее к чужим бедам, мы начинаем делить их на своё и чужое, трусливо боимся переступить черту, отделяющую одно от другого… Вот эта атрофия всемирной чувствительности меня по-настоящему страшит и возмущает… И, конечно, наша безъязыкость, трусливое улиточное отсиживание в хилом и хрупком, но «своём» мелком личном мирке, отгородившемся от общемировой боли. Когда я думаю об этом, вспоминаю один из скорбных случаев в моей жизни. В начале нулевых руководство больницы святого Георгия в Петербурге пошло мне навстречу и разрешило создать в огромном пустующем конференц-зале постоянно действующую выставку моих большеформатных работ на тему Русской Голгофы – крестного пути России в 20-м веке под названием «От эры войны к эре милосердия», посвящённой 200-летнему юбилею этой старейшей больницы. И что же? Когда я однажды пришёл в зал, в свой музей боли, я обнаружил, что к нескольким моим работам были приклеены слюной неких двуногих гомо-сапиенсов окурки, что красноречиво указывало об отношении этих сапиенсов к теме страдания как такового. Выяснилось, что к этому приложили руку студенты 2 курса престижного медицинского факультета СПБГУ т.е. будущие главные врачи, развлекавшиеся подобным образом после занятий, проводимых с ними в этом зале. О краже книги отзывов с откликами благодарных зрителей я уже не говорю… Я подумал тогда: а ведь это то, что нас ждёт: абсолютная душевная тупость и атрофия чувствительности…

Бедный мой папа… Прошедший сквозь жизненные испытания в горниле беспощадного железного века, захлебнувшегося кровью миллионов… Что бы подумал он о нашем времени, моем позднем времени, где повсеместно обжился и расплодился безликий и бесчувственный хам, оснащённый гаджетом и безнадежно потерявшийся между этажами времени…

…Первым городом, оказавшемся у нас на пути, был Нязепетровск, один из старых уральских горнозаводских поселений нынешней Челябинской области, восходящих к демидовским временам. Основанный в 1747 году, в месте слияния Реки Нязи и Уфы как железоделательный завод, на момент нашего появления в нем в августе 1976 года он представлял собой типичный захолустный город-завод, расположенный очень далеко от областных центров Свердловска и Челябинска, весьма унылый, наполовину деревянный, частично сохранивший черты 19-го века, наполовину застроенный блочными трехэтажными домами. Некогда старый завод тогда назывался литейно-механическим, и с ним была связана жизнь большинства жителей городка. Нам довольно быстро удалось получить неплохой заказ. Я предложил руководству завода оформить единственный заводской дом культуры в городе в технике витража, который я выполнил типографскими красками на прозрачном лаке. Им я покрыл довольно большую площадь остеклённого вестибюля этого двухэтажного здания типичной брежневской архитектуры. Темой послужила богатая на события история этих мест. Должен сказать, что здесь я впервые применил придуманную мной технику «упрощенного» витража в крупном масштабе. В дальнейшем я стал часто использовать её в своих композициях для общественно-значимых объектов. Эта работа заняла у меня около месяца, Аида помогала мне, как помогает хирургу хирургическая медсестра. Сын её впервые пошёл здесь в первый класс. Так началась наша масштабная работа на Южном Урале. Схема была одна: приезжаешь в город, заключаешь трудовое соглашение с руководителем завода, либо любой другой организации, далее выполняешь работу от начала и до конца (кроме монтажа), далее – приемка работы и расчёт. В среднем вся работа занимала плюс-минус месяц, даже если была огромной (до 200 кв.м). Работы было много, и заказчик не жалел денег на повышение престижа своего предприятия в такой форме. Работало и то, что мы были из Питера: питерцев крепко уважали…Таким образом, за год нашей работы на Южном Урале мы оформили десятки объектов в Златоусте, Усть-Катаве, Катав-Ивановске, Каслях, Кусе, Сатке, Кыштыме, Миньяре, Троицке, Верхнеуральске и других. Это были незабываемые гастроли, причём, это не был чёс в вульгарном смысле слова, я выкладывался на полную катушку, делал все, на что был способен, работая по 15 часов в сутки с краской и растворителем. Сейчас я не могу поверить, что это было со мной… Я создавал гигантские композиции для городских и предзаводских площадей (Златоуст, Усть-Катав, Касли, Куса – длиной до ста метров), композиции для фасадов цехов и заводоуправлений, для заводских музеев (Миньяр), улиц городов – на сложные исторические темы.

Быт был вполне сносным, заказчик брал на себя наше проживание. В редкие часы между рабочими циклами я брал папку и шёл рисовать в заводские цеха. Для меня как художника это было увлекательно и давало известную передышку. Там, на старых уральских заводах, я увидел тяжелый человеческий труд, который я бы никогда не смог увидеть в Питере, не потому, что его там не было, а потому что на Урале он был в исторических стенах, много чего повидавших. Многим цехам и постройкам было по 100-150-200 лет. Без труда можно было представить будни и труд рабочих, скажем, в годы войны, а то и в конце 18-го века. Я, с моей тягой к истории, с удовольствием погружался в эту атмосферу далекого прошлого. Нравился мне и окружающий ландшафт с обязательным искусственным прудом, плотиной и окружающими его невысокими пологими «лысыми» горами.