Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

по верхотуре, дыша свежим воздухом с окружавшего залива. Ярко помню пронизанную утренним солнцем узорчатую зелень старых дубов, росших рядом с нашими окнами на проспекте Динамо. Эта праздничная узорчатая зелень ассоциируется у меня с ранним детством… Не забуду, как отец показал мне дуб, посаженный самим Петром Первым на Каменном острове. С тех пор я полюбил деревья – всякие, особенно старые и «беспомощные», и не могу видеть, когда люди уничтожают или губят деревья… Для меня они самые что ни на есть живые, чувствующие существа, и мне иногда интереснее разговаривать с ними, чем с людьми. У меня с ними какая-то природная, интимная связь. Ещё крепко полюбил я кошек. Их было мало. Худые, голодные, они прятались в нашем подвале, и мне было их очень жалко. Мне казалось, что они пережили блокаду и чудом остались живы. Как могли, мы подкармливали их… С тех пор без боли не могу видеть брошенных, бездомных котов и кошек и стараюсь всегда пожалеть и покормить их… Ещё помню комбинат слепых рядом с нашим домом, и наши «бои» с «инкубаторскими» – так мы с сестрой называли детишек, выросших без родителей и учившихся в старинной, финской постройки школе, расположенной за деревянным забором нашего «буржуйского» особняка. Мы перебрасывались с ними кусками угля, и помню, как один кусок попал мне в голову и прилично рассек её… Врезалось в память, и то, как по весне я нашёл в оттаявшем снегу ржавый остов немецкого маузера. Он был большой и тяжёлый, и я с трудом держал его в своей детской руке. Год спустя какой-то дядька отобрал его у меня.

В возрасте 4-5 лет я увлёкся рисованием. Особенно любил рисовать лошадей. Ещё до школы мать стала водить нас с сестрой в Русский музей. Это было большим событием в моем детстве, также как редкие поездки к дяде Ване, в его огромную адмиральскую квартиру на Адмиралтейской набережной, где я близко увидел акварели настоящих художников. Тогда все, что относилось к художествам, полностью вытеснило из моей головы остальное, потому, должно быть, я смутно помню или почти не помню обычные мальчишечьи интересы и забавы моих сверстников. Я был полностью погружен в предмет моей страсти…

Свои школьные годы (до 9 класса) я описал в эссе «Возвращение в юность», здесь лишь замечу, что они также были, в основном, бесцветны. Советская средняя школа тех лет была специфична, в ней было много ритуалов, тоскливой идеологии, откровенной скуки. Понятно, что я не любил все это. В смысле учебы, я считался показательным «хорошистом», ибо моя мать работала в школе, и надо было держать марку. Мне не хватало эстетики, красоты внешней, всего того, что уже поселилось и расцветало в моей душе. Я находил это вне школы, посещая с 3 класса крошечную изостудию в ДК «Красный Октябрь». Там меня приветил обаятельный, высокообразованный, а главное, живущий лишь красотой человек – мой первый учитель и деликатный наставник, молодой выпускник Академии Художеств, прекрасный живописец Владимир Прошкин… Он стал для меня образцом на долгие годы, в смысле возвышенного и бескомпромиссного служения своему делу… Когда мне бывает тоскливо от мысли о безысходности, «ненужности» нас, честных художников, и нашего бескомпромиссного искусства обществу развращенных и сытых потребителей, я вспоминаю своего первого учителя и тот свет, который он излучал, и мне становится сносней…

В 1963 году я продолжил свою учебу в специализированной художественной школе-одиннадцатилетке номер 190 при Высшем художественно-промышленном училище им. В.И. Мухиной. («Мухе»). Три года учебы в этой школе дали мне многое, но не все. В последнем классе я дерзко задумал поступать в Академию Художеств им. Репина на живописный факультет, ибо к тому времени разочаровался в «Мухе». Но моя школа не давала такой подготовки, хотя меня и звали там «Мастером», мне пришлось выкручиваться самому. Это было причиной того, что я не поступил с первой попытки. Было горько, но я понимал, что не вытягиваю. И тут мой учитель предложил устроиться лаборантом на живописный факультет, что я и сделал. Это дало мне возможность изнутри понять требования к поступающим и в, конечном счёте, на следующий 1967 год поступить в Академию. Не могу в этой связи не вспомнить добрым словом профессора Серебряного Иосифа Александровича, который взял меня к себе в свою персональную мастерскую вольнослушателем. Мир его праху!

Годы учебы в Академии я частично описал в своих воспоминаниях. Если посмотреть широко и объективно, то при всех преимуществах этого старейшего художественного института, первого по значимости и престижу творческого ВУЗа в СССР, а ныне и в России, это было, при всей его герметичности, весьма идеологизированное учебное заведение, свято хранящее общие принципы позднего соцреализма с его узким набором тем и жесткой регламентированностью… За любую провинность и недопустимую вольность можно было легко вылететь. Приходилось приспосабливаться, следуя принятым нормам в учебном процессе. Это угнетало, хотя я и был далёк от всякого авангардизма. Не знаю, чего здесь было больше, пользы или вреда… Отдушиной становились месяцы практики и долгие летние каникулы, которые позволяли много ездить, цепко всматриваться и изображать реальную жизнь, живую и кипящую за мрачными стенами нашей альмаматер… Я в полной мере пользовался этой возможностью, чтобы наблюдать и применять свои навыки в окружающей жизни…

Но были и светлые моменты в моем обучении в АХ. На первом курсе я открыл для себя поэзию Пабло Неруды, великого чилийского поэта-романтика и скитальца. Чем он захватил меня? Тем, что, как и я, любил Маяковского, и был, как никто другой, пропитан любовью к своей и всякой другой земле на планете, («Местожительство – Земля», «Всеобщая песнь»). Планетарность его поэзии, его страстный протест против всякой несвободы, завладели моим сердцем раз и навсегда, и, конечно, кипящая испанская страсть, влившаяся огненным расплавом в его стихи. Вообще, я страстно полюбил испаноязычную поэзию за её сверхэмоциональность. В это время я много читал стихов, широко открыв своё сердце поэзии. Это помогало чувствовать пульс времени и жизни, ведь это шло параллельными курсами: постижение жизни и поэзии как её основы… На этом этапе жизни я сблизился с двумя-тремя сокурсниками (об одном из них, я писал – о Саньке), с которыми делил студенческие будни… Светлым пятном в однообразном конвейере обучения было и раннее приобщение к практической работе для конкретного заказчика, кем бы он ни был, о чем я также писал в своих воспоминаниях. Это давало дорогое для меня ощущение своей нужности, необходимости для других людей, утоляло голод по самореализации, который я рано почувствовал. Это