Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Смешно, грустно и горько, когда кровавым делом ещё и гордятся. В стихах…

Я стал готовиться к устройству выставки своих созданных за это время работ. Мне предложили для этой цели помещение кают-компании. Как мог, с помощью, одного проштрафившегося штурмана (допустил опасное сближение судов), которого я рисовал, я расставил две дюжины своих работ по периметру довольно большого, вполне подходящего и уютного помещения, используя для этого всякую возможность. В итоге получилось даже неплохо. Я впервые увидел сам все сделанное мною за эти две недели плавания и, честно говоря, остался доволен собой ещё и потому, что сдержал слово, данное парторгу Пароходства. Дело осталось за моряками – как они воспримут все это, что скажут… Волнение, конечно, было, куда же без него… Но вышло все лучше, чем я думал. В назначенный час в кают-компании собрался почти весь свободный от вахты экипаж. В основном, молодежь, но были и ветераны. Пришли капитан корабля, старпом и другие офицеры. Пришёл и Сам – капитан-наставник СМП, всеми уважаемый Виктор Ефимович Бугров.

Именно он представил меня от лица Северного морского пароходства и после небольшого вступления предоставил мне слово. Я был молод, а язык всегда имел хорошо подвешенный, но здесь говорил о дорогом, сокровенном для меня деле. О живописи и рисовании. Почему это стало моей страстью. Я кратко рассказал свою ещё такую короткую биографию, вобравшую в себя много творческих поездок, рассказал о моей прошлогодней добровольной командировке в Койду, а ранее в Мезень… О том, почему мне так нравится Русский север… Много, о чем, я говорил тогда с притихшими моряками, никто не решился меня перебивать, но, когда я закончил свою долгую и взволнованную речь, мои деликатные слушатели и зрители стали засыпать меня вопросами, иногда смешными, но искренними, а иногда серьезными, и я старался ответить на каждый. Полтора-два часа пролетели, как одно счастливое мгновение. Я был в ударе – все, что накопилось за эти долгие и волнительные дни, выплеснулось из меня счастливым освобождением от каких-то важных обязательств перед самим собой, которые удалось выполнить, и, в первую очередь, раздвинуть, расширить свои представления о Севере, о моряках, об особом духе, витающем в этих, в прямом и переносном смыслах, высоких широтах, тяготеющих к этой сакральной точке земли, куда всегда стекалось все самое мужественное и бесстрашное, живущее в человеке.

Теперь, крестившись этим духом, я имел все основания сказать себе: ЭТО МОЙ РУССКИЙ СЕВЕР. Я прожил его в своей душе, растворил в ней его морскую соль, его боль, его нищету и его величие. И это сакральное: Я ТАМ БЫЛ будет означать отныне и впредь вечное присутствие этой гордой силы в моем благодарном сердце. Но…

Прошло полвека с тех пор, как я оставил эти места… Многое изменилось во мне и в Родине… И меня, и её качало по-полной, подчас бортовой качкой выворачивало все внутренности, не говоря о душе. Я мечтал, влюблялся, разочаровывался… Пытался в этом жизненном шквале зацепиться якорем своего сердца за уходящую из-под ног землю. Ту землю, которую я считал своей родной, кровной, но с известных пор неизвестно кому принадлежащей… Пришли иные времена. Времена жадных людей, жадных от бессилия, от собственной нищеты, от всеобщего оскопляющего убожества… Не северных людей… Убедившись в этом, я ушёл в себя, заперся в своей каюте и выбросил билет на этот сомнительный ковчег, несущий нас в грозовые ворота смутного будущего…

Сейчас вот всех накрыло шальной десятибалльной волной короновируса, и, судя по всеобщей панике на этом ковчеге, кончится все очень плохо. А может, все-таки хорошо?.. Может, не потонем, спасёмся, выплывем, доберёмся до спасительного берега! А там… А там – заживем по-новому, по хорошо забытому старому… по-человечески – здоровой и уважающей себя жизнью?.. Ответь мне, мой Север! Ты никогда не лгал мне…

После моего выступления в кают-компании мой друг, капитан-наставник пригласил меня в свою каюту:

– Ну, Игорь Александрович, ну молодец, ну орёл! Потряс… Потряс… Наших морячков. – Это было первое, что я услышал. – Каков молодец! Это по-питерски, это по-нашему!..

Виктор Ефимович, буравя меня своими глубоко посаженными улыбчивыми голубыми глазами, со страстью тряс мою руку.

– Ну, садись… Остынь… Давай-ка отметим твой успех! Это настоящее событие. Для нас всех. Такого на моем веку ещё не было!

Виктор Ефимович пододвинул мне стул и стал открывать бутылку шампанского. Придя в себя, я обозрел большой стол. На нем было много чего вкусного. Капитан подошёл к телефону внутренней связи, и я слышал, как он кому-то сказал:

– Зина, приноси!

Подойдя ко мне с двумя бокалами шампанского и вручив один из них мне, он коротко произнёс:

– За Вас, Игорь Александрович! И за Ваш успех!

По правде говоря, я ещё не мог прийти в себя, думая, не слишком ли я переусердствовал, не перегнул ли палку, не выглядел ли, не дай Бог, самоуверенным гордецом? Не унизил ли этим самовосхвалением крепких и бывалых моряков? Не смешным ли выглядел в их глазах?..

Я прямо спросил об этом капитана Бугрова… Он подошёл, по-отечески обнял меня за плечи и, посмотрев мне в глаза серьёзно, произнёс:

– Я же сказал, это по-нашему, по-северному, народ у нас понятливый и не глупый. Ты сам видел, как они благодарны тебе. Для них это праздник! Такое они запомнят на всю жизнь и детям своим расскажут!

Он подошёл к столу и спросил:

– Давай-ка коньячку? Сейчас принесут осетрину!

В это время в дверь постучались, и в каюту вошла наша официантка, белокурая и пышнотелая Зина, в белом кружевном фартучке и белом накрахмаленном кокошнике. В руках она держала поднос с горячими расстегаями с запеченной енисейской осетриной. Она поставила поднос на стол и, посмотрев на Бугрова, спросила:

– Что-нибудь ещё, Виктор Ефимович?

– Посиди с нами, Зина… Вот, познакомься: Игорь Александрович, художник из Ленинграда… Сегодня он потряс нас своей выставкой! Выпей с нами. – И Бугров налил Зине рюмку коньяку.

Зина смерила меня цепким взглядом бывалой женщины и, мило улыбнувшись, поднесла рюмку к крашенным губам, произнесла: «Поздравляю!» – разом хлопнула её. Мы просидели целый час, беседуя на разные темы, и, воспользовавшись случаем, я решил задать капитану один мучавший меня вопрос… Мне очень хотелось спросить Бугрова о том, что давно волновало меня и не давало покоя, с тех пор, как я посетил Койду: как он, архангелогородец, и потомственный моряк, относится к кровавому промыслу поморов, веками жестоко убивающих в горле Белого моря беззащитных детенышей гренландского