Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Виктор Ефимович отставил рюмку и, посмотрев на меня серьезно, перевел взгляд в иллюминатор, словно хотел высмотреть там что-то. Лицо его посуровело, выдержав паузу, словно собираясь с духом, он чуть изменившимся голосом произнёс:

– Если серьёзно, я отношусь к этому, как убийству человека, а как можно отнестись к убийству человека? И считаю, что этот пережиток дедовских времен не может быть оправдан никакими аргументами. Это несмываемый позор на всех нас, и его должны были давно запретить.

Я был очень признателен этому уважаемому мной человеку, за этот честный и прямой ответ…

Услышанное полностью совпадало с моим отношением к человекоубийству, и я так же, как и он считал, что здесь не может быть двух мнений. Я поздно вернулся в свою каюту, и, уставший от волнений этого непростого дня, мгновенно уснул…

Я проснулся с ощутимым облегчением. Лежал с полчаса, закинув руки за голову и всем телом чувствуя легкую вибрацию огромного судна, представляя, как подо мной, и его днищем завихряется соленая беломорская вода, огромные тонны воды, держащие наш корабль, как на ладони…

Встал, умылся. Сел на койку и представил себе наше возвращение. Подумал о том, что за этот рейс я так породнился с кораблем – почти, как с отчим домом, где все до боли знакомо с детства, все перетрогано твоими руками, – что расставание с ним будет очень болезненно для меня. Каким же будет прощанье? Представил, как моряк навеки прощается со своим судном… Мысли мои унеслись в далекий Питер. Вспомнилось, каким холодным ожесточением жены сопровождался мой отъезд в Архангельск и уход в рейс....

Ранняя бесшабашная моя женитьба сразу дала трещину. Рождение ребёнка не сблизило, а ещё больше разъединило нас. Единственная офицерская дочь, выросшая в военных городках, в меру избалованная, окончившая библиотечный Ликбез, как называют в Питере Институт культуры, она без раздумий выскочила за меня, только окончившего Академию. После шумной свадьбы и рождения ребёнка, выяснилось, что ничего более противоестественного, чем наш брак, трудно себе представить, диапазон интересов обоих был настолько разителен, что сразу стало ясно, что я попал… К тому же, очень быстро мне стало понятно, что я интересовал её более всего в качестве добытчика, а отнюдь не художника… И то сказать – у меня на счету на момент развода было около 7 тысяч рублей, заработанных до неё в моих оформительских поездках по стране.

Дело шло к скорому разводу, и это было только вопросом времени… Естественно, все это угнетало меня… Уже на судно она прислала мне две телеграммы весьма недвусмысленного содержания, где главным был упрёк в том, что я живу, как хочу…

В каюту постучался Дан, сообщив, что погода тихая и солнечная, что входим в горло Белого моря, скоро будет остров Моржовец. Мне захотелось на палубу, увидеть этот остров и, может быть, Койдинский берег.

Море действительно было тишайшим, на его зеркальной поверхности ослепительно играло скупое сентябрьское солнце. Мне даже показалось, что это Финский залив в тихое июльское утро. Неужели и на Севере бывает такая тихая погода? Вспомнилось, как меня травило в этом месте полмесяца назад, когда мы попали в шторм. Вскоре появился маяк на острове Моржовец, а потом и его высокие песчаные берега. Этот овальный остров называют убежищем поморов, его удачное расположение в горле Белого моря спасло не одну жизнь во время осенних штормов. Правда, поблизости от него от тех же жестоких человеческих рук погибло огромное количество моржей и их беззащитных детенышей.

Как бы ни упрекали меня впоследствии поборники такого жестокого, живодерного убийства, ссылаясь на, якобы, «традиции» и невозможность насельникам этих берегов – поморам заняться ничем иным, кроме этого варварства, моё сердце никогда не смирится с этим массовым убийством животных. Поэтому я смотрел на Койдинский берег с борта нашего судна с содроганием, и думал о безысходности этого тяжелого места, о том, что у него, скорее всего, нет никакого будущего, кроме этих мрачных «традиций», на которые они ссылаются, и будущее едва ли даст им шанс перемениться и научиться жить иначе. Ведь, убивая других, убиваешь себя. А если так, что остаётся от человека? Труха… И как следствие – пьянство, откат населения и медленное и неизбежное угасание.

По тихой воде мы шли хорошим ходом к недалекому Архангельску. Впечатления пережитого плотно спрессовывались у меня в душе, и я знал, что, когда-нибудь они заговорят во мне на том единственном наречии, на котором я общался со всем, что обрушилось на меня в эти долгие и неповторимые 15 суток. Мысленно я подводил итог моему предприятию. Слов нет, я возвращался в Архангельск совсем другим человеком. Увиденное собственными глазами, услышанное собственными ушами, эмоционально пережитое в собственной душе, осмысленное собственными мозгами и, наконец, запечатлённое собственными руками на бумаге – все это составило неоценимый и долгосрочный задел на долгие годы вперёд. Подобного по синтезу всего перечисленного ещё никогда не было в моей жизни и… Я понимал и другое: что за все это я, скорее всего, заплачу крушением моего первого официального брака, и, может, никогда не увижу своего сына, что и произошло в дальнейшем. Да, все сложилось так, как сложилось, и моя первая неудачная семейная жизнь по факту была принесена в жертву моей свободе.

Мы приближались к Архангельску. В последний раз я обошёл весь корабль, побывал в машинном отделении, в кают-компании, попрощался с теми, кого рисовал и с кем успел подружиться. Поднялся в судовую рубку, постоял в ней минут двадцать, увидев в иллюминаторы портовые краны приближающейся Соломбалы… Ну, что, други мои, будем заканчивать с этим фрагментом моей биографии? Или продолжим?..

Сегодня Великая Страстная суббота. 17 апреля 2020 года. Самый тяжёлый день для всего христианского мира. Канун Воскресения Христова. Я заперт в своей Сестрорецкой каюте, связанный нашим заслуженным наказанием Господним – разящей всех пандемией короновируса. У дверей храма стоят стражники и не пускают таких ветеранов, как я, приложиться к плащанице. Поэтому буду переживать это событие в одиночку, читая Иоанна Златоуста…

Прошло почти 50 лет после описываемых событий моей биографии. Если точнее – 47. Но под углом вечности это даже не миг, а ничтожная молекула Времени – да и что такое время, несущее нас холодным лабрадорским течением неведомо куда?

Давайте наберемся мужества и посмотрим на все с капитанского мостика неминуемой смерти и грядущего воскресения и поймём,