Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Между тем, стало смеркаться, усилился ветер, погода сразу переменилась. Стало по-осеннему холодно и промозгло. Наконец около шести вечера ударили склянки, и стали убирать швартовы. Мне не хотелось пропустить этот момент, я с нетерпением ждал, когда мы отчалим.

И вот уже огромная туша «Полоцка» едва вздрогнула, и стало понятно, что огромное судно начало медленный манёвр, чтобы отойти от причала… Я стоял на нижней палубе, у борта, и, не замечая холода, ликовал. Не знаю, как другие, но меня переполняло радостное волнение: наконец-то я на настоящем большом корабле, и мы идём на север, в настоящую Арктику, чтобы Севморпутем достичь далеких берегов заполярной Сибири. То было особое чувство, я гордился тем, что мне это удалось, и первый шаг сделан, и все складывается удачно. Между тем, в сгущающихся сумерках наше гигантское судно, миновав Маймаксу (ещё один островной район города), медленно вышло на главное русло Двины и, все ещё неторопливо, легло курсом на север в сторону горла Белого моря.

Меня поместили в небольшой двухместной каюте с курсантом АМШ, что означает «Архангельская мореходная школа», молодым парнишкой-практикантом по имени Даниил, а проще – Дан. Впрочем, я видел его в каюте крайне редко за все время нашего рейса. Намаявшись за этот непростой и волнительный день, я сам не заметил, как заснул, лишь прикоснувшись головой к подушке и вытянув ноги на мягком матрасе своего каютного койко-места. Сколько я проспал, не помню, но, когда открыл глаза, настенные часы в каюте показывали девять вечера. Очнувшись с тяжелой головой, я почувствовал сухость во рту и легкую тошноту, как если б я выпил поганой водки на голодный желудок. Что это? От голода? Я вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Не похоже… Встав, чтобы привести себя в порядок и умыться, я почувствовал, что пол подозрительно неустойчив, да и каюта со всем содержимым словно пришла в какое-то ритмичное движение. Умываясь и глядя в зеркало на собственную физиономию, я почувствовал, что меня плавно раскачивает, словно пьяного… Выйдя из туалета, я чуть не упал… Только теперь меня осенило, что эта качка…

Что это? Неужели мы попали в шторм? Чувство скользкой тревоги, похожей на приступ тошноты, предательски расплылось по всему телу. Меня откровенно тошнило. Ручка входной двери в каюту внезапно повернулась, и в тусклом проеме я увидел моего матросика. Я не сразу понял, что это Дан. Он сказал, что меня зовут в кают-компанию на ужин, и его послали за мной. Я спросил у Дана, что происходит, почему так качает судно, на что он ответил, что это пятибалльный шторм, который накрыл нас на выходе из горла Белого моря, и что здесь это часто бывает, а качает потому, что это бортовая качка, самая поганая… Я посмотрел на Дана, и заметил, что он сильно бледен, движения его замедленны, и его тоже качает. Еще раз ополоснув лицо противно железистой водой из-под крана и внушив себе, что я выгляжу сносно, я, невзирая на тошноту, решил дойти до кают-компании. Выйдя в коридор и держась за поручни, я неуверенно последовал за моим матросиком по длинному, тускло освещенному коридору. Но, не сделав и десяти шагов, я понял, что меня раскачивает, как маятник, и поняв, что я не дойду, повернул назад, и, не дойдя двух шагов до каюты, почувствовал, что меня скрутило и сейчас произойдёт самое худшее: будет выворачивать наизнанку. Так и произошло… Я ввалился в каюту на четвереньках, лихорадочно выставив руки, как слепой, чтобы не разбить голову и буквально вполз в гальюн где, зашёлся ужасной желчной рвотой, измочалившей меня вусмерть… Мама родная, дай мне сил пережить это! Так я не блевал даже перед срочной операцией перитонита в Институте скорой помощи, когда меня скрутило на 1 курсе института…

Сейчас бы я сказал: Господи Милосердный! Помоги мне, пошли мне облегчение… Избавь меня от таких мук!.. Спаси меня!

Таков был мой первый опыт мореходства… Таково было моё крещение в штормовых водах горла Белого моря! Не помню, как я оказался на своей лежанке, что со мной было потом. Весь этот кошмар закончился утром. Я лежал навзничь, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и не верил тому, что живой… С трудом повернув пустую голову, я увидел лежащего напротив меня курсанта Дана и подумал, что и для него эта ночь была не меньшим испытанием на выносливость.

Утром к нам постучали. Это оказался старпом. Капитан послал его узнать, все ли со мной в порядке, как я перенёс бортовую ночную качку. Увидев меня бледным и лежащим, посочувствовал, сказав, что ночью потрепало не меня одного, и предложил направить ко мне судового врача. Но я отказался. Тогда он приказал Дану быть при мне и, как только я приду в себя, доставить меня в офицерскую кают-компанию, где меня накормят. Таково распоряжение капитана.

Но скоро мне полегчало, и я захотел выйти на воздух. Одевшись и умывшись, я в сопровождении Дана направился по узкому коридору на нижнюю палубу, чтобы окончательно очухаться и прийти в себя…

Выбравшись из нашего трюма на нижнюю палубу, я чуть не ослеп от яркого солнечного света, бритвенно резанувшего мне по глазам, чисто вымытого бледно-синего неба, снизу исполосованного продольными перистыми облаками, и отражающего его в своих атласных переливчатых волнах присмиревшего, едва волнующегося, безбрежного моря. Я зажмурился, мне показалось, что с моих невидящих глаз резко сорвали повязку, и я стал заново видеть сверкающую всеми красками, первобытную красоту неожиданно яркого возрождённого мира.

Я сразу подумал, что ради того, чтобы вот так по-новому увидеть и заново открыть этот фантастический возрождённый или словно только что созданный, юный и ослепительный мир, наверное, стоило пройти через испытания минувшей штормовой ночи и принять их как своего рода крещение… или очищение страданием.

Судно наше шло ровным хорошим ходом, отваливая от форштевня пенисто синие тяжелые волны. Воздух был холодным и прозрачным, какой он бывает в хорошую погоду только в Арктике. Где-то справа по курсу была едва заметна рыжеватая полоска земли. Вероятно, это был знакомый мне зимний берег в районе Койды, а может, скалистый Кандинским берег… Я вспомнил наше прошлогоднее сидение на тонях, и на душе потеплело. А ещё я вспомнил полюбившуюся мне с детства картину Рылова «В голубом просторе»… Я не верил своим глазам: пейзаж на картине был разительно похож на тот, что оказался перед моими глазами справа по борту. Не хватало только летящих гусей… Но