Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

чувствую себя в большей безопасности, чем на огромном «Ту» или «Ил», может, потому, что ежели чего, летчику проще, безопаснее спланировать и посадить аварийную машину. Представил себе, что мог чувствовать мой 20-летний отец-пилот в раскалённом от трассирующих пуль и разрывов жарком украинском небе июля 1941 года в своей дюралевой «пешке»… Успел ли что-то осознать и быть готовым ко всему, или трассирующая очередь немецкого «мессера» не дала ему возможности даже испугаться… Все произошло очень быстро: барабанная пулевая дробь по фюзеляжу и правому мотору, мгновенно вспыхнувший тяжелый бомбардировщик, окутавшись черным тошнотворным керосиновым дымом, но все же удержанный руками отца, под крутым углом планирует к земле… Хоть и «смягченный», но неизбежный удар о землю… Звенящая тишина в шлемофоне отца… Беспамятство или потеря сознания… Горящие обломки рухнувшего самолёта сожгли раненых, ещё полуживых отцовских друзей, штурмана и стрелка-радиста… Да, всякие мысли лезут в голову за полтора часа полёта над благословенной Архангельской землёй…

Погода отменная, солнце… Чистое аквамариновое небо. Смотрю вниз и почти физически ощущаю жаркую шевелюру северной хвойной тайги, ласковый холод извилистых змеящихся рек и речек, холодную зеркальную россыпь небольших озёр и искрящийся проблеск болот.... Спасибо, «Аннушка», за бескорыстное счастье видеть и восхищаться сверкающей красотой этой неохватной северной земли! Что-то нас ждёт на этот раз… Как все сложится? Так ли, как мечталось в Питере, да и вообще? Натужный монотонный гул винта меняет тональность, это значит, что мы пошли на снижение. Скоро посадка. У «Аннушки» это хорошо получается, мягко, по-женски… Садимся на небольшом местном аэродромчике.

С прибытием… Ну, здравствуй Койда… Ого! Сразу чувствуется северный знобкий холодок, как если бы к щеке приложили холодную сталь ножа…

Жизнь на тонях

Так что же это за древнее человеческое поселение на полярном круге, с названием Койда? Если кратко – это тундра и море или, если хотите, море и тундра. И то, и другое издревле было источником пищи для человека, а, значит, определяло все остальное – уклад, традиции, память и прочее.

Сейчас, в 2020 году, когда память отсылает меня в то далёкое время, узнать о Койде, этом почти незаметном месте на карте северного побережья Белого моря, с помощью интернета можно очень много, если не все. Но мы-то знали – самое главное уметь восхититься, влюбить себя в эту неброскую, глубоко запрятанную красоту… Не этому ли нас учили всю жизнь в академиях, не с этой ли установкой мы летели сюда за тысячи километров всякого пути?

А посему моя задача сейчас состоит в другом: постараться вспомнить о тех первородных впечатлениях и непосредственных эмоциях, которые в сумме, громоздясь одно на другое, создали для нас ту самую картину с виду неброских, если не сказать унылых мест, которая потом будет долго будоражить нашу благодарную память. Мы-то знали, что все зависит от угла зрения… А уж мы были стопроцентно уверены, что у нас этот угол самый точный и единственно правильный. Ведь не могло же нам просто так повезти в Архангельске, что мы первым же рейсом прилетели сюда… Ещё в самолете нам посоветовали побывать на тонях, чтобы почувствовать, проникнуться эмоциональным ощущением противостояния двух великих стихий – бесконечной, уходящей за горизонт тундры и такого же бесконечного моря.... А ведь, по большому счёту, интуитивно, это и было то самое, о чем мечталось, что хотелось увидеть, постичь, вобрать в себя! Этот космизм, невероятный масштаб этих могучих сущностей!

Мы правильно поступили, что, вняв советам, полученным в конторе местного рыболовецкого колхоза «Освобождение», запаслись хлебом, чаем и сахаром и уже на следующий день, утром, пешим порядком отправились на ближайшие тони. Пройдя километров пять по высокому берегу тундры, тянущемуся вдоль необозримого, задернутого пеленой тумана, спокойного, но все же грозного в этом спокойствии, коварно притихшего моря, мы чуть приуныли, видя, как погода стала портиться. Устав с непривычки и скинув тяжелые рюкзаки, мы присели было отдохнуть, но тут же заметили небольшую, потемневшую от сырости и ветров низенькую рубленую избушку. Это вдохнуло в нас силы. Добрались… Так вот, что такое тоня…

Подойдя и постучав в незапертую дверь, мы не обнаружили никого. Внутренность, правда, говорила о примитивной обжитости этого пристанища на границе тундры и моря. Мы решили оставить свои рюкзаки внутри и, выйдя наружу, осмотреться. Пейзаж нам понравился сразу. Это было бесконечное, стального цвета море, тающее на горизонте в легкой дымке. Оно дышало настоящей морской свежестью. Мы сразу почувствовали огромное облегчение… Словно ко рту поднесли кислородную маску или дали выпить целый жбан кислородного коктейля. Но это ещё не все. Воздух этот нёс в себе сложный и восхитительный букет запахов, и мы поняли, что эту солоноватую свежесть насыщают запахи цветущей тундры – ароматный коктейль был неизъяснимо сладок. Пока мы предавались кайфу, расслабляясь после трудного марш-броска, неожиданно из под обрыва возникла человеческая фигура в типичной одежде рыбака-помора: обтрепанная ветровка, грубые брезентовые штаны, резиновые сапоги с отворотами и куцая шапка-ушанка. Человек этот, видимо, давно приметил нас, поэтому, подойдя близко, протянул нам заскорузлую ладонь и по-свойски представился с прокуренной хрипотцой: «Фёдор». Мы с Рыкой назвали свои имена. Такая святая простота нам понравилась, и нехитрый контакт наладился сразу. Мы незатейливо изложили Фёдору нашу цель – пожить среди рыбаков, чтобы собрать необходимый материал для предстоящего диплома. И это Фёдор принял без особого удивления, лишь хитро подмигнул нам и слегка надтреснутым голосом произнёс: «Так нет проблем, живите сколько хотите. Места всем хватит!».

Отпустило. Хоть будет, где зацепиться… Фёдор, введя нас в избушку, на правах хозяина указал нам на два лежака на нижнем ярусе двухъярусных нар, рассчитанных, вероятно, на четырёх человек. Мы осмотрелись. Обстановка темного жилища, где нам предстояло провести какое-то время, говорила об аскетической жизни рыбаков-поморов: грубая одежда, сапоги, самодельный стол и табурет – все помещалось в тесном пространстве крохотной избушки, главным достоинством которой была небольшая, обмазанная глиной печурка, наполнявшая таким драгоценным теплом дни и ночи этого крошечного человеческого жилья на зыбкой границе суши и свирепого в своей ярости, пустынного моря…

Пока мы устраивались, Фёдор принёс охапку плавника, положил его в подостывшую печь, и скоро в ней затрещал живительный огонь. Вот, где по-настоящему понимаешься цену этому древнему чуду, бесценному открытию первобытного человека. Избушка стала быстро нагреваться.

– Что, мужики, вы, наверное, есть хотите? – произнёс Фёдор, потирая красные руки. – А давайте-ка мы повечеряем…

Произнеся это, он вышел в сени и через какое-то время вернулся с большим ведром. Поставил его на печь.