Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Ириной Федоровной Матвеевой, которой тогда было 67 лет, а также о том, что во многом они спаслись от голодной смерти, благодаря помощи дяди Вани. Он регулярно отдавал им свой офицерский продовольственный паёк, посылая его с шофёром с Гутуевского острова, где в годы блокады находилась его воинская часть, на неближний Крестовский, где жила его семья. Дядя был суров, немногословен, имел непростой характер, редко встречался с нами. Меня, скорее всего, не замечал, разве что, однажды, в 50-х годах пригласил всю нашу семью в гости, в шикарную адмиральскую квартиру своей второй жены – Анастасии Всеволодовны Егорьевой, внучки капитана «Авроры», погибшего на боевой рубке в Цусиме во время русско-японской войны. Выпив коньяка и гордясь собой, он, проведя для нас экскурсию по двум огромным комнатам квартиры и показав нам все свои многочисленные регалии и кубки, а также ружьё, подаренное самим маршалом Жуковым, вошёл в раж и, подойдя к огромному итальянскому окну, выходящему на Неву (был праздник, и в Неву вошли боевые корабли), обращаясь ко мне, мальчишке, с бахвальством произнёс, что может хоть сейчас устроить салют в свою честь, стоит ему только позвонить адмиралу Горшкову, командующему Ленинградской морской базой. Это было эффектно и потому врезалось в мою память. Но ещё сильнее во мне отпечаталось другое. На стенах той замечательной квартиры висели акварели настоящих художников, составлявшие предмет гордости хозяйки, и вот они-то полностью захватили мое внимание. Дело в том, что тогда я был свихнут на рисовании и мечтал стать художником. И все, что меня действительно интересовало, так это то, что имело отношение к предмету моей страсти.

На закате своей карьеры моряка дядя был капитаном учебной шхуны «Заря», не раз совершавшей учебные плавания вдоль побережья Финляндии и Швеции. Дядя всегда хотел видеть меня моряком.

Поддавшись его советам, родители подвигли меня к поступлению в Нахимовское училище, но судьба распорядилась иначе. Я не был допущен к экзаменам по медицинским показаниям. Дело решили не вырезанные в детстве аденоиды. Так я не стал моряком, но отнюдь не утратил интерес к дальним странствиям. Это осталось со мной навсегда…

Другой мой дядя, дядя Лёша, призванный в армию в годы войны, служил на дальнем Севере, но мне почти ничего не было об этом известно.

Но какое это все имеет отношение к Северу и моему интересу к этой части моей Родины? Внезапно это проявилось значительно позднее, в старших классах художественной школы, которую я окончил в 1965 году, и спустя ещё несколько лет, уже в Академии Художеств, куда я поступил в 1967-м.

Мезень. 1971 год

1971 год. Время застоя… Время закрытых монастырей, поруганных и разрушенных церквей… Сегодняшние символы нашего православного Севера, Валаам и Соловки, куда теперь валят тысячи паломников, туристов и художников, были недоступны для посещения.

Древняя Мезень, бывший Пустозерск, встретившая нас снегопадом, представляла из себя скопище больших и старых изб на высоких подклетях, расположившихся на высоком правом берегу вдоль быстрой и холодной северной реки, недалёко от её устья и впадения в горло Белого моря. Из Архангельска мы летели в Мезень на маленьком самолетике «Аннушке» почти два часа – все-таки 370 километров на северо-восток! Под крылом самолёта красиво извивалась, красавица-Пинега, воспетая Фёдором Абрамовым, и леса… Леса… Леса… Потрясающее зрелище!

Почему мы выбрали Мезень в качестве первого пункта знакомства с русским Архангельским Севером? Это было далеко не случайно… Дело в том, что мы заочно влюбились в эти необычные и удаленные от больших городов, нетронутые «цивилизацией» места. Влюбились так, как может влюбиться только художник… Но до нас эти необыкновенные места воспел удивительный художник, наш старший собрат, московский живописец и график Виктор Попков. Фигура трагическая и знаковая в современном искусстве 60-70-х годов 20-го века. Мы, студенты питерской Академии, восхищались его работами на выставках в Русском музее. Он был нам близок ещё и потому, что, так же, как и мы, окончил графический факультет, только Суриковского института. Это была сияющая звезда новой психологической живописи. Так вот, лучшие и самые знаковые его работы «мезенского» цикла были созданы в результате поездок именно по тем местам, куда мы летели. Это были такие шедевры, как «Вдовы», «Одна», «Северная песня», «Старая часовня» и другие его работы. Кумир наш приезжал сюда несколько раз. Жизнь его трагически оборвалась в 1971 году в Москве, что стало невосполнимой потерей для отечественного искусства и больно отозвалось в наших молодых сердцах. Естественно, нам хотелось своими глазами, если повезёт, увидеть героев и прототипов его произведений, побывать в этих древних деревнях и погостах. К счастью, мой товарищ, художник Борис Смирнов (Боб), в будущем – главный художник Лениздата, был опытным фотографом, неразлучным со своим «Зенитом», и мы привезли с собой целый чемодан плёнок.

Нам повезло. Уже на следующий день погода переменилась на солнечную и вполне тёплую, и то сказать, начинался июль месяц. Устроились мы неплохо, в большой избе одинокой пожилой вдовы (как на картинах Попкова). Горница была просторной: четыре окна, глядящих на реку, огромная печь, иконы в красном углу, естественно, большой самовар, красивая прялка; в остальном все очень аскетично и чисто, сугубо опрятно. Настроение наше взыграло, особенно, когда вышло скупое, но столь желанное повсюду северное солнышко. Это было время белых ночей, начиналось недолгое полярное лето, особенно долгожданное в этих суровых местах. Хозяйка встретила нас самоваром и знатным чаепитием с шаньгами, колотым сахаром и брусничным вареньем; мы достали привезённую с собой снедь. Разговор наш был душевным. Она расспрашивала о жизни в далеких шумных городах, о которых местные старожилы почти не имеют представления. Жизнь здесь течёт десятилетиями по одному предопределённому сценарию: работа, домашние хлопоты, опять работа, долгое женское одиночество… Мужчин мало, в большинстве – древние старики. Мужей этих женщин «побило» на войне, поэтому мы попали в царство вдовых старух. Но женщины эти были прекрасны в своём скорбном достоинстве. Их лица неудержимо притягивали к себе, в них можно было увидеть всю их долгую жизнь. Они как будто сошли с икон северного письма. Мы с Борисом сразу поняли, как нам повезло, это было значительно больше, чем выразительная натура, это была трудная человеческая жизнь и судьба, застывшие, как в бронзе, в неповторимой пластике лица.

Все это разбудило в нас наш творческий пыл, с большими папками наперевес, мы принялись исследовать новую для нас действительность, впиваясь глазами в каждую деталь и подробность. С пристрастием детективов мы вынюхивали, выявляли самое-самое, что могло ещё сохраниться от древних времен и