Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Мало того, это чувство величия распространялось у меня и на людей, живущих в этих грандиозных просторах и несущих в себе огонь космизма. Потом, долгие годы живя в Питере и, в целом, в Европейской части к западу от Урала, мне как воздуха не хватало этого масштаба, этой сверхчеловеческой меры оценки всех вещей… Люди казались мне лилипутами, мелкими, суетными, скупыми, глупыми, живущими по своим мелким, надуманным законам и правилам муравьиного общежития. Мне не хватало космизма, дыхания стихий, как не хватает его и сейчас, хотя прошло без малого 50 лет…

Прошло ещё несколько лет, и однажды в середине семидесятых, прослышав в Питере о начавшейся в этих столь памятных мне местах грандиозной стройке, объявленной по традиции тех времён, комсомольской и ударной, я не смог усидеть в Питере и, внушив себе, что наши оформительские таланты могут, как никогда, пригодиться, вновь подбив своего институтского друга Сашку Рычкова, после Нового года, в лютые крещенские морозы, вылетел в Сибирь. На перекладных, двумя самолетами, облаченные в меховые одежды, с неизменными огромными рюкзаками, набитыми железными банками с масляными красками, кистями и прочим, мы высадились в Кодинской заимке. Огромная стройка, взорвавшая тишину и глушь этих заповедных ангарских мест, встретила нас, двух представителей далекого Ленинграда (выражения «культурная столица» не было и в помине), клубами морозного пара, огнями костров, рокотом бульдозеров и самосвалов, вывозивших грунт со дна огромного котлована. Людей было мало, казалось, их не было совсем… Зрелище в зимнем, минус пятидесятиградусном варианте выглядело жутковатым, хотя и знакомым нам с Сашкой по Ямалу и Усть-Илимску. Но люди все-таки были, и эти люди были тёплыми. Нас по-доброму встретили руководители гигантской стройки и, оценив наш смелый порыв, поручили интересную работу по созданию десятка больших плакатов, с целью поднятия морального и соревновательного духа строителей гидростанции. Нам выделили крошечную рубленую избушку, где мы едва разместились вместе с нашей громоздкой работой – десятком плит ДСП для будущих плакатов. Как мы ухитрились выполнить эту ответственную работу в столь стесненных условиях, ума не приложу, приходилось переставлять огромные и тяжелые, только что окрашенные масляной краской, плохо сохнущие плиты, стараясь не испачкаться и не повредить их. Тут же мы и жили, держа включённой тепловую пушку круглые сутки. Так нам ещё не приходилось работать, но, тем не менее, работа была сделана в рекордные сроки, чему мы сами были немало удивлены. Приемка прошла хорошо, наши заказчики остались довольны. Две недели слились для нас в один долгий день, не помню, спали ли мы, – наверно, это было урывками: вероятно, нам дали спальники, где мы и задрёмывали ненадолго, чтобы не проспать очередную стадию работы, но, в целом, наш задор был таков, что эти трудности мы не замечали. Расчёт с нами произошел быстро, в бараке дирекции каждому без проволочек отстегнули по солидной пачке крупных купюр, попросив расписаться в каких-то платежных ведомостях…

Сейчас, по прошествии полувека, вспоминая ту нашу двухнедельную кодинскую авантюру, а потом и многое другое в таком же духе, я иногда не верю, что это было со мной… Эти сумасшедшие броски с запада на восток через полстраны, это бесстрашие, эта дерзкая уверенность в своих силах, эта смелая вера в свою удачу, в свою звезду… Весь этот столь непросто обретенный опыт оформителя-одиночки, пригодился мне и впоследствии, за исключением, пожалуй, роковых 90-х, когда прежнюю страну убивали с кровожадной радостью браконьеров-убийц, подло обесценив человеческий труд и предавшись безудержному разграблению преданной страны. Но это уже совсем другая и тяжелая история, о которой мой печальный рассказ впереди…

Мой Север

Мой Север… Написал и подумал: а ведь для меня север в первую очередь – это география… Откуда во мне возникло это внутреннее обращение, тяготение, а потом и устремление к тому, что, как некий влекущий своей недоступностью и загадочностью полюс, стал призывно и неудержимо волновать мое воображение? Сейчас уже и не вспомню… Может, в позднем дошкольном детстве упала невесть откуда прилетевшая искра и незаметно воспламенила этакий мох – подстилку моей восприимчивой души будущего художника… Дальше – больше… Возможно, это случилось, когда в мои руки попал компас, и я впервые увидел стрелку, указующую наверх, на север. Эта голубая, указывающая на букву «с» магнитная стрелка почему-то особенно волновала меня своей устремленностью в некую сакральную страну, часть волнующего и непостижимого мира… Возможно, как начинающий художник, я реагировал на синий цвет, рождавший в моем детском мозгу представления о голубых просторах этого самого Севера. А может, тогда уже я увидел в «Огоньке» цветную репродукцию картины художника Аркадия Рылова «В голубом просторе», и она настолько захватила моё воображение, что я сразу и безоговорочно влюбился в Север, в его бело-голубую стихию… Летящие в голубом просторе сильные, бесстрашные, преданные этим местам, вольные и красивые птицы – гуси… Вдали, в кристально чистейшем воздухе видны суровые и пустынные берега северных островов… Рядом с ними дрейфует парусное судно с отважными мореплавателями на борту… Ещё позднее я узнал, что на этих пустынных берегах живут люди, которых называют поморами… Почему-то именно паруса, надутые, наполненные этим холодным, суровым и голубым воздухом, связывались у меня со смелостью и бесстрашием моряков, дерзнувших бороздить красивые ледяные воды северных морей… Эта монументальная картина-пейзаж и стала для меня триумфальными воротами в загадочную, строгую, немыслимо прекрасную страну, под названием Север, страну сильных духом людей – моряков и насельников этих суровых мест – поморов…

Родился я на берегах Невы, на одном из островов Невской дельты – Крестовском, в послевоенном Ленинграде. На острове, где с 18-го века находилось много парусных клубов, где кипела работа неутомимых энтузиастов паруса – яхтсменов. Здесь ещё в двадцатые годы 20-го века начинал заниматься парусом и мой дядя, Иван Матвеев, впоследствии известный всей большой стране СССР яхтсмен-гонщик, дерзкий наездник яхт, как я назвал его в посвящённом ему стихотворении «Легенда на все времена», основоположник яхтенного спорта в СССР. Одиннадцатикратный чемпион СССР по гонкам на килевых яхтах, ещё до войны ставший победителем многочисленных гонок, регат и соревнований всех уровней. Это была интереснейшая личность, о которой я рассказал в своём эссе «Дядя Ваня», а здесь лишь упомяну, что именно ему, в годы войны и битвы за Ленинград командовавшему отрядом яхтсменов-гонщиков, моя мать и бабушка обязаны своим спасением от голода в годы блокады…

Об ужасах блокады я узнал позднее, уже став школьником, и, в первую очередь, от своей матери, испытавшей и разделившей их в молодом возрасте с моей бабушкой,