Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

Мы, конечно, его быстро поддержали, ещё бы мы не хотели есть, мы были по-волчьи голодны… Саня извлёк из своего рюкзака буханку черного хлеба и банку тушенки, и собрался было её открыть, но Фёдор остановил его – дескать, не надо, ещё пригодится. Мы почувствовали сильный маслянистый запах какой-то вкуснейшей рыбы – неужели семга?

– Сейчас, парни угощу вас нашей сёмушкой… Сегодняшней, утрешнего улова… Голодными не останетесь…

Внезапно дверь избушки широко открылась, и в нее вошёл худощавый мужчина, внеся с собой острый запах моря. Плотно закрыл за собой дверь.

– Знакомьтесь, парни, это мой напарник Василий. А эти парни – художники из Питера, поживут у нас, – суровое лицо Василия медленно расплылось в добродушной улыбке. – Так и хорошо, не так скучно будет! Ну, вот и познакомились, садись с нами, Вася, мы вечерять собрались, парни есть хотят…

Фёдор снял с полки четыре больших эмалированных миски и большой алюминиевый половник и зачерпнул из ведра горячий ароматный бульон, настолько ароматный, что у нас закружилась голова. Саня крупными кусками нарезал хлеб своим самодельным походным ножом, привезённым из Дагестана. Я незаметно подмигнул ему, и он правильно меня понял – вытащил из под топчана свой рюкзак и, пошарив в нем, достал четвертушку «Столичной», предусмотрительно привезенной из Питера в качестве абсолютной ценности и ликвидности в этих экстремальных местах. Увидев сию бутылку, наши мужики оживились ещё больше, и мы поняли, что попали в самую цель.

Работа на тонях

Вскоре наш поморский стол сверкал всем своим блеском. Поморская уха из семги, черный хлеб, лук и «Столичная» водка, «чистейшая, без обмана». Такую трапезу на границе моря и суши можно ли сравнить с жалким ассортиментом питерской «Демьяновой ухи»? Наши гостеприимные хозяева-рыбаки оказались весьма словоохотливыми рассказчиками. Выпив за дружбу и закусив огромными ломтями варёной семги с черным хлебом и луком, мы набросились на них со своими вопросами, желая выудить как можно больше интересного и, возможно, необходимого нам для дальнейшей работы. Наши хозяева были уроженцами этих мест, а, значит, настоящими поморами. На вид им было лет под сорок, хотя мы могли и ошибиться. Их лица были основательно продублены здешними ветрами и морозами, и потому определить их возраст оказалось затруднительно. От них мы узнали, что Койда – очень старое поморское село, что издревле здесь процветал зверобойный промысел, били гренландского тюленя, что и сейчас забивают их детенышей – бельков.

Последнее вызвало в нас резкое чувство протеста и неприятия такого зверского проявления дикой, первобытной жестокости по отношению к беззащитным животным, а когда мы узнали, что в здешнем колхозе с жутковатым названием «Освобождение» есть ферма, где выращивают, бельков, доводя их до нужной кондиции, чтобы потом убить… мы просто не смогли сдержаться и высказали нашим визави все, что мы думаем о таком варварстве.

Колхоз «Освобождение»… Ничего не напоминает? А ведь это страшно перекликается с сегодняшними днями и с нашими реалиями в том смысле, что нас тоже, вроде, освободили от многих хорошо забытых нами моральных обязательств, когда оказалось, что все МОЖНО, и плевать хотели на обветшавшие моральные табу и нравственные ограничения…

Странно, но наши хозяева-поморы во всем соглашались с нами: выходило, что они многое понимали правильно, что что-то внутри у них ещё не умерло, и было понятно, что не от хорошей жизни им приходилось лишать жизни морских животных и их детенышей… Кстати, они поведали нам одну интересную подробность. Оказывается, отец великого Ломоносова, почти нашего земляка, в далеком 1741 году погиб именно в этих местах, невдалеке от острова Моржовец, во время «зверобойки», как здесь коротко и буднично называют массовое убийство беззащитных детей беззащитной природы.

И чтобы закрыть эту горькую и позорную тему ужаса и человеческой жестокости, скажу, что мой единомышленник и поэт Евгений Евтушенко, в своё время написал потрясающие по силе протеста стихи, которые важно было бы, как некий катехизис, чаще повторять нам, вероломным и трагически беспамятным гражданам «освобождённой» страны. Может, я покажусь неисправимым идеалистом, но я прекрасно вижу, как сегодняшнее социальное неравенство и торжество реальной несправедливости по отношению к большинству «униженных и оскорбленных» – есть то же хладнокровное убийство человека в человеке, как это имело место с несчастными бельками. И с другой стороны, если человек убивает в себе себя, то что ему до участи какой-то живности…

Но это так – ума холодные наблюдения касательно безбожного человечества. Вот такие горькие мысли постфактум вызвало во мне название койдинского колхоза «Освобождение». Не дай Бог нам быть свободными такой свободой…

Но вернёмся в Койду 1972 года… Наше первое повечерие было очень полезным и во многом открыло нам глаза на происходящее на этих далеких берегах. Все, как везде. Сильный проглатывает слабого, как умеет, за банальное выживание… Но где в этой борьбе милосердие и подзабытое всеми слово «сострадание»?

Таких разговоров было немало, иногда казалось, что нашим человеческим братьям-работягам просто хотелось выговориться перед новыми людьми с Большой земли, и они рассказали нам предостаточно о своей нелегкой жизни. Мы не теряли время попусту, и наши папки постепенно наполнялись рисунками. Наслушавшись всякого, мы с Рыкой загорелись одной целью – показать жизнь конкретных людей, потомственных поморов, оторванных от большого мира на грани ежедневной борьбы за выживание, и максимально полно поведать об их внутреннем мире средствами нашего искусства. Это было нелегко, но дико интересно.

Так мы оба нашли свою тему для дипломной работы. Забегая вперёд, скажу, что у Рыки она называлась «Тундра и море», а у меня «Суровый берег», и материал был один – линогравюра. А в тот памятный 1972 год на внутриинститутском конкурсе по итогам летних поездок моя гравюра с тем же названием была удостоена ректорского поощрения, став третьей из отмеченных работ.

Последние дни

Незаметно пролетели две недели нашей работы. Мы исходили пешком изрядную часть побережья, побывав в ещё одном стойбище рыбаков. Интересно было наблюдать, как отливы, особенно сильные в этой части Приполярья, дважды в сутки обнажают большую часть морского дна, что, кстати, заставляло думать о том, как сильны неведомые космические силы, играющие целыми морями, заставляя их повиноваться.

Что такое тоня, северянам хорошо известно. Это способ ловли, основанный на периодичности приливов и отливов. В результате этого, косяки рыбы, в основном, семги, оставаясь на обнажившемся дне после ухода воды, попадаются в расставленные особым образом сети. Это тоже старый и традиционный здешний рыболовный промысел, помимо печальной зверобойки.

Скоро мой друг