Громовы Лозы - Райна Фотева

— Я не знаю, — мотая головой из стороны в сторону, ответила Катерина, не в состоянии сдерживать слёзы, — не знаю...

— Кааать, ты будешь мамой, — сквозь собственные слёзы рассмеялась Лена, крепче прижимая невестку к себе. — Слышишь? Ты будешь мамой, Катя.

Она кивала и плакала, и упрямая улыбка осветила её лицо. Это был обрыв, с которого очень хотелось прыгнуть с разбега, и она прошептала:

— Я счастлива, — голос дрогнул и окреп, когда Катя добавила: — Я очень счастлива.

Позже, когда Лена ушла, а жители «Громова» уединились в своих мирах, Катя лежала в кровати. Через открытое окно доносились звуки деревенской ночи, в соседней комнате Ваня перебирал клавиши баяна, наигрывая что-то грустное и светлое, а в тёмном небе висел яркий, острый серп молодой луны.

Катя смотрела в потолок, где плясали тени от веток, и пыталась осознать всё, что с ней произошло за последние месяцы. Как на месте абсолютной, выжженной пустоты вдруг зародилась жизнь.

Она уже начала понимать некоторые вещи, но сейчас, в этой тишине, Катя боялась даже думать в ту сторону: если назвать это вслух, придётся что-то решать. А она ещё не была готова. Столько всего предстояло обсудить, в стольком разобраться.

Катя прикоснулась к животу. Она ещё ничего не чувствовала, но знала, что всё уже изменилось.

23

Следующий день Катя полностью посвятила подготовке «Июля» к приезду новых гостей. Было жарко, она быстро уставала и по-прежнему чувствовала себя немного ослабленной, но не прекращала работу, периодически присаживаясь и вытирая пот со лба или перевязывая пучок на голове, потому что это позволяло ей быть в одиночестве и хорошенько обдумать всё, к чему её подвела жизнь. Снимая использованное бельё, собирая полотенца и скатерти, вынося на крыльцо лоскутные дорожки для выбивания пыли, Катя пыталась разложить мысли по полочкам, чтобы выработать план, а лучше не один, потому что, если что-то пойдет иначе, нужно быть готовой.

Одно она знала точно — малыш родится вне зависимости от того, какие отношения будут с его отцом и захочет ли он принимать в этом участие. Любая мысль о будущем ребёнке вызывала в Кате такую бурю восторженных эмоций, что она сразу начинала улыбаться. Она несла тряпки в прачечную, задрав голову к небу, мечтательно глядя на синеву и белые акварельные разводы облаков, не веря сама себе. И после загрузки стиральной машины вдруг поняла, что ей надо подумать о том, как сказать обо всем Паше. Она подняла с земли гаечный ключ, вероятно, выпавший, когда мужики пытались починить газонокосилку, и, в задумчивости поглаживая прохладный металл, пролежавший в траве и оттого не нагретый солнцем, перебирала разные варианты реакции своего соседа на предстоящее отцовство.

Навязчивая мысль, словно птица, стучащая клювом в окно, тревожила Катерину весь день. О том, что она не была честна с Пашей, говоря о чувствах. И была неправа, пусть и искренне заблуждалась, но по сути оказалась сама именно такой, каким считала его.

День прошёл на одном дыхании, и, когда вечером дом был готов для гостей, уже стемнело. Катя закрыла двери, медленно пошла по тропе, встречая бегущего к ней Ромео, потрепала его по голове и, проходя мимо бани, услышала, что внутри идёт оживленный разговор между дядей Витей и Иваном. Она устало улыбнулась, снова чувствуя гордость за своего младшего и такого любимого брата, которого обожали все. В большом доме уже все стихло, в кухне горел дежурный ночник, и у основания лестницы в холле светила настольная лампа в форме керосинового фонаря. Катя приняла душ, тщательно промывая длинные волосы, немного посидела в кресле, подсушивая их полотенцем, а потом встала к окну. Часть Пашиного дома, что попадала в зону видимости, стояла тёмной, и Катя перевела взгляд на старый дедушкин дом, где сейчас жили мама и её подруга тётя Оля. У них свет горел, и Катя увидела через окно мамины скрещенные ступни на ковре, значит, она или смотрит телевизор, или решает сканворды, а может, читает или вяжет.

Катя вошла в старый дом, где провела много лет, приезжая на каникулы.

— Кто там? — игриво спросила мама, радуясь, что кто-то из её детей пожаловал к ней в гости.

— Это я, мам.

Мама действительно сидела на своём любимом месте у подлокотника большого мягкого дивана с ручкой в руках и толстым журналом на коленях. На носу надеты очки, на хрупком миниатюрном теле летний домашний сарафан, пустующие тапочки стояли сбоку от голых ступней, а большие пальцы ног как будто танцевали вальс с невидимыми партнерами под неслышимую музыку.

— Котёнок пришёл, — улыбнулась мама, поднимая глаза над оправой очков. — Ты поужинала, моя девочка? — лицо стало серьезней. — Я тебе оставляла на столе в кухне.

— Ещё нет, только душ приняла.

— Так, — мама отложила журнал и ручку, на ощупь ища ногами тапочки, — сейчас я тебя покормлю.

— Не надо, мам, я позже поем. Давай лучше выпьем чаю?

Поднявшаяся с дивана мама подошла ближе и внимательно вгляделась в лицо взрослой дочери. Поджала губы.

— Нужно подогреть. Оля уже спит, так что будем вдвоём, — и она прошла к кухонным шкафам, где в углу стоял небольшой электрический чайник.

Нажала на кнопку, достала из шкафа фруктовую тарелку на высокой ножке из зеленого стекла с выпуклыми травяными узорами, полную сладостей, потом сливовое варенье, пару чашек с блюдцами и ложечки. Расставив всё это на небольшом столе, мама села сбоку лицом к Кате и снова стала её рассматривать в своей привычной манере, не имея ничего в виду: просто мама очень любила смотреть на своих детей и всегда делала это с умилением и едва скрываемым обожанием.

— Моя взрослая девочка, — ласково произнесла она, и Кате показалось, что мама уже всё знает: и об истинных отношениях с их соседом, и о беременности.

Катя налила им обеим заварки из миниатюрного керамического чайника с изображением влюбленных в саду, затем встала за кипятком, используя это как предлог, чтобы отвлечься. Но приём работал считанные минуты, а сразу после того, как они обсудили вопросы гостевого дома и нового заезда завтра с утра, мама переключилась на дочь.

— Грустишь? — спросила она, и в её голосе было столько женского понимания.

Катя натянуто улыбнулась только для Анны Викторовны Громовой, и это была та самая улыбка, которая позволяла успокоить родителя, но никого не обманывать.

Мама положила свою мягкую прохладную ладонь на руку дочери и в жесте поддержки пару раз сжала её кисть.

— Мне нравится,