Громовы Лозы - Райна Фотева

что ты наконец увлеклась, — сказала она. Катя настороженно подняла глаза и сделала маленький глоток обжигающе горячего чая, немного на него подув. — И не нравится, что ты не открываешь своего сердца.

Катя прикусила щёку и стала перебирать конфеты в вазе, словно не знала, какую выбрать, а потом снова посмотрела на маму.

— Почему не открываю? — спокойно спросила она.

— Не знаю, почему, — ответила Анна Викторовна и тоже потянулась за конфетой, моментально выбрав ту, что кольнула её в палец уголком сложенного в конвертик фантика. — Ты у нас крепкий орешек, похлеще Мити, — она прямо посмотрела дочери в глаза, продолжая: — А сердце твоё в скорлупе.

На этот раз Катя искренне улыбнулась.

— Ну, ма-а-ам, — протянула она.

— Что «ма-а-ам»? Почему ты сейчас тут со мной, а не с ним? — Анна Викторовна откусила от шоколадной конфеты с вафельной начинкой и, важно пережевывая, продолжала смотреть на Катю. — Я в твоем возрасте с родителями виделась только по праздникам.

— У тебя в моем возрасте было уже двое детей, и ты жила от них за несколько сотен километров, — смеялась Катя в ответ, сжимая в руках широкую чашку и делая осторожные глотки.

Мама рассмеялась. Она откусила еще кусочек от конфеты и, слегка прищурившись, посмотрела на дочь поверх очков.

— Ну, допустим, в моё время интернетов не было и машин было меньше, — с улыбкой произнесла она, а потом её лицо стало серьёзнее. Мама сняла очки, протирая их краем сарафана. — Я, может, и древняя, но не слепая, Коть. Я вижу, как он на тебя смотрит и как ищет тебя глазами, когда заходит, — она демонстративно подняла брови, глядя на дочь. — И как ты от него нынче шарахаешься, словно от шаровой молнии.

Катя замерла с чашкой на полпути к губам. Она ожидала чего угодно: расспросов, предупреждений, традиционного материнского «будь осторожна», но не этого тихого и спокойного принятия.

— Ты... знаешь?

— А что тут надо знать? Я мать, — просто ответила Анна Викторовна, надевая очки обратно. — Я всё знаю. И что он обидел тебя уже не в первый раз — я помню, как ты пришла ко мне с разбитыми коленями в тринадцать, и сейчас вижу то же самое. И как ты теперь ходишь унылая, словно по битому стеклу заставляют ступать голыми ногами. Но я не лезу. Потому что это твоя жизнь, и разбираться в ней тебе самой. Но я рядом.

Катя опустила красивую чашку из бабушкиного сервиза на стол. Фарфор слегка звякнул о блюдце. В кухне было так тихо, что старые настенные часы звучали оглушительно громко. Как отсчёт времени, которого оставалось всё меньше.

— Мам, — выдохнула она, и голос предательски дрогнул, — я боюсь…

Мама подняла на Катю встревоженный взгляд, полный бесконечного понимания и поддержки.

— Чего ты боишься, котёнок?

— Что всё это временно, — Катя водила большим пальцем по гладкому краю блюдца вперёд и назад, глядя на стирающуюся от времени позолоченную линию узора. — Он такой… Непостоянный. Сегодня любит, а завтра может взорваться и просто уйти. А я не умею так жить, мам. Я, кажется, вообще жить не умею, — она взялась за ручку чашки. — Просчитываю ходы наперёд, чтобы, когда всё рухнет, не оказаться застигнутой врасплох. — Катя подняла глаза и произнесла: — Чтобы было не так больно. Как отпустить контроль и перестать бояться, мам?

Анна Викторовна молчала, хотя, пока дочь говорила, на её лице было много разных эмоций: от недовольства до сочувствия. Она медленно, почти ритуально развернула фантик от новой конфетки, но есть её не стала. Посмотрела в окно, где за стеклом в темноте отдыхал её сад, потом перевела взгляд на большую раму с фотографиями на стене, где среди семейных предков висел портрет её мужа Андрея Громова. Ему исполнилось бы шестьдесят лет в этом году.

— Все они жили когда-то: строили, учили, болели и любили. А теперь лишь фотокарточки на стене, и мой Андрюша тоже. Почти пять лет, — тихо сказала мама, и Катя понимала, о чем речь. — Когда успело пройти это время без него? Кажется, ещё вчера бухтел на меня из-за картошки с укропом, а я шипела в ответ, что вся кухня в его распоряжении, если я не справляюсь. — Они обе улыбнулись, вспоминая отца.

Мама сделала новый глоток чая, а Катя сидела, не шевелясь, потому что разговоры об отце всегда были слишком близко к слезам.

— Утром он недовольный пьёт свой кофе, ругаясь, что я не разрешаю курить, а в обед его уже нет. Просто совсем нет. — Мама смотрела в сад. — Как Митя гнал тогда в больницу, я думала, мы все разобьемся.

Потом она перевела взгляд на свои испещренные мелкими морщинками руки и сказала:

— Знаешь, о чём я думала тогда, сидя в вестибюле приёмного покоя, пока он был в реанимации? — мама медленно сняла очки, в очередной раз протирая их краем платья. — О том, как мы ругались до этого из-за ерунды. Да мы даже и не ругались всерьёз, это как будто была игра такая. И я знала, что впереди ещё масса времени всё исправить, помириться, сказать ему, как я его люблю. Сказать ему спасибо за всю нашу жизнь. А времени не оказалось.

Катя слушала маму молча, сжав дрожащие губы, чтобы не разрыдаться, но глаза уже давно были полны слёз, а в горле скапливался тяжёлый горький ком. Она так понимала свою мать, потому что и сама не успела к отцу. В день, когда умер папа, она была на пути домой.

— Ты боишься, что он разлюбит или уйдёт, — мама снова посмотрела на неё, и в глазах блестели слёзы. — Ты думаешь, если держать дистанцию, контролировать каждый шаг, тебе не будет так больно, когда всё закончится. Но послушай меня: слёзы будут в любом случае. — Она протянула руку и накрыла ладонь дочери. — Если он уйдёт — ты будешь плакать. Если он останется и вы поссоритесь — ты будешь плакать. Боли не избежать, сколько бы ты ни пряталась от любви.

Катя наконец не выдержала: первая слеза скатилась по щеке и, сорвавшись со скулы, оставила темную точку на красивой льняной скатерти.

— Я просто боюсь, мам, — прошептала она, вытирая подбородок основанием ладони.

— Я знаю, девочка моя, — мама крепко сжала её руку ещё раз. — Слёзы будут, и боль будет, но важно успевать быть счастливой между этими моментами. Жизнь — она ведь не в будущем, а прямо сейчас. Этот чай. Этот вечер. Конфета, — мама пододвинула к Катерине развернутую ранее конфету. — А ещё он, — она махнула в сторону дома Самсоновых, —