Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

была вся в белом: белое платье, белый платок на голове и даже узелок, который она держит, завёрнут в белую с красными клетками салфетку. За руку она вела маленькую девочку. Это Миннури несла ушедшим спозаранку Газинуру и Мисбаху завтрак.

Братья остановили коней, не распрягая, задали им овса и, расположившись в тени раскидистого дерева, с аппетитом принялись за горячую картошку с катыком[28]. После завтрака, пока лошади доедали овёс, Газинур, усадив дочку на плечи, ушёл с ней в лес.

Самига, которой шёл уже третий год, чувствовала себя наверху блаженства. Подражая отцу, она во весь свой голосок, проглатывая слоги, запела детскую песенку, которой её научил отец.

Лесной воздух был ясен, прохладен, душист. Трава в этом году буйная. Когда Самига ныряет в неё, Газинуру виден лишь розовый бантик на её голове.

– Папочка, смотри, какой я нашла красивый цветок! – кричит Самига и, подпрыгивая и хлопая в ладоши, пляшет перед цветком. Но тут она замечает бабочку, севшую рядом, и лепечет, захлёбываясь от восторга: – Папочка, папочка, ко мне бабочка пришла! Смотри, бабочка ко мне пришла!

Газинур сплёл венок, надел его на головку дочери и любуется ею. Но в это время его позвал Мисбах.

Они снова пашут. Миннури с Самигой уже скрылись за деревьями, а перед глазами шагающего за плугом Газинура неотступно стоит его маленькая дочка. В венке её личико ещё круглее, ещё румянее. Кем будет его Самига, когда вырастет, – врачом, агрономом, зоотехником?.. Э, кем-нибудь да будет! Для неё все пути открыты, только учись. А Мударриса (теперь у него был ещё и сын) он хотел бы видеть инженером-электриком. Ведь должен же быть в колхозе свой инженер…

Поляна ещё не перепахана, а солнце уже высоко, начинает сильно припекать. Лошади покрылись потом. Они беспрестанно бьют хвостом, отгоняя облепивших слепней. Газинур смазал бока и крупы лошадей раствором карболки, но толку было мало.

– Давай поворачивать к дому, Газинур. Заели совсем лошадей… Какая уж это работа! – ворчал Мисбах.

Взвалив плуги на телеги, они отправились в обратный путь. Почуяв дом, лошади, будто и не устали, бодро перебирали ногами. Проехали кладбище. Оттуда колхоз – как на ладони. В деревне творилось что-то необычное. У правления собрался народ. Вон ещё бегут женщины. А по самой середине улицы в камзоле поверх длинной, почти до колен, белой рубахи шагает дед Галяк…

Газинур, который до того безмятежно напевал, свесив ноги с телеги, подался вперёд и, приложив ладонь ко лбу, сказал:

– Не случилось ли какой беды, абы? Весь колхоз поднялся на ноги…

Не зная, что и предположить, братья быстрее погнали лошадей. На конном дворе их встретил взволнованный Сабир-бабай.

– Что случилось? Почему народ валом валит, Сабир-бабай? – спросили в один голос братья.

– Разве вы не слышали ещё, дети? Война!.. Гитлер проклятый войну начал против нас… Объявили по радио… Все на митинг собираются…

Газинур стоял неподвижно, растерянно оглядываясь. Только что вышедшие из ремонта жнейки, телеги, плуги, нераспряжённые кони, ровный, утоптанный лошадиными копытами двор – всё вокруг говорило о мирном труде. Зачем же война? Кому она нужна? Кто посмел начать её?..

Газинур бегом бросился к правлению. Там, стоя на возвышении, Ханафи-абы что-то возбуждённо говорил колхозникам.

Спрыгнув с телеги, Мисбах хотел распрягать лошадей.

– Мисбахетдин, сынок, – подошёл к нему старый конюх, – ступай и ты тоже к народу… я сам распрягу лошадей, – необычно мягким голосом проговорил он.

Сказать сразу о том, что Мисбаху, Газинуру и Газзану уже пришли из военкомата повестки, у старика не повернулся язык.

XXIII

В поношенном демисезонном пальто, в калошах, надетых, на деревенский манер, на шерстяные чулки, Газинур, держа в своих руках руки Миннури, в последний раз заглянул в дорогие глаза. Хотя бессонная, полная тревог ночь и наложила печать грусти на её красивое лицо, на нём не заметно было ни отчаяния, ни растерянности. В её любящем взоре нельзя было прочесть обычного в таких случаях вопроса: «Что же я буду делать без тебя, одна, с двумя малыми детьми? Как буду жить?..» И только сейчас, в минуту прощания, когда Газинур взял Миннури за руки, длинные ресницы её дрогнули.

– До свидания, Миннури, душа моя, – тихо произнёс он. – До свидания, родная… Если обидел тебя когда, прости…

Обняв мужа обеими руками за шею, Миннури не могла оторваться, целовала его.

Возившиеся на кровати дети, почуяв в поведении родителей что-то необычное, уставились на мать и отца удивлёнными глазёнками.

– Не нужно, Миннури, не нужно, родная, не плачь. Разобьём фашистов и вернёмся… – голос Газинура надломился, стал тихим. Он подошёл к детям, взял их обоих на руки. – Расти большая, дочка, и ты, сынок… Растите большие и сильные сердцем, – говорил он, целуя то одного, то другого.

Миннури снова взяла себя в руки.

– О нас не беспокойся, – обняла она мужа, – в колхозе не пропадём. И детей воспитаю. Дни и ночи мы будем ждать твоего возвращения.

Газинур осторожно посадил детей на кровать.

– Я зайду попрощаться к отцу, Миннури. А ты иди прямо к подводам, – и он шагнул к двери.

Уже взявшись за ручку, он обернулся, взглянул на детей, на притихшую жену, подбежал к ним ещё раз, крепко перецеловал всех и, нахлобучив шлем, выскочил из комнаты.

Дойдя до середины двора, Газинур остановился, тяжело передохнул. От правления неслись звуки гармоники, песни, людской гомон. Мимо, окружённый своими родными, прошёл Газзан.

Не выходя на улицу, Газинур перемахнул через забор во двор отца. Мисбах уже был там.

На нарах стоял самовар. Молча выпили по чашке чаю. Затем Гафиатулла-бабай велел жене убрать посуду. На красной клетчатой скатерти остались только тарелка с нарезанными ломтиками хлеба и солонка. Наконец, на краешек нар присела и прибиравшая посуду Шамсинур-джинги. По дедовскому обычаю посидели с минуту в строгом молчании, и Гафиатулла-бабай дрожащим голосом начал прощальное напутствие.

– Вы уходите защищать родину, сыновья мои. Держитесь героями. «Храбрый джигит – краса войска», – говорили в старину… – Он помолчал немного и добавил: – Теперь вы слуги родины. Все взоры, вся надежда наша – на вас. Не беспокойтесь за семьи, не печальтесь о детях. Мы проживём тут, у нас теперь колхоз. Вместе всегда надёжнее. Возвращайтесь с победой живыми и невредимыми – вот вам моё пожелание, дети мои.

Старый Гафиатулла отвернулся, смахнул красным платком набежавшие на глаза слёзы. Братья отломили с тарелки по кусочку хлеба, слегка обмакнули в солонку пальцы, слизнули с них соль, проглотили хлеб и стали прощаться.

К дому правления – провожать уходящих на фронт – собрался весь колхоз. Подкатили