Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

собой высохшую былинку больше его самого. К нему на подмогу спешит третий. «Война войной, а жизнь идёт своим чередом. Вот муравья не останавливает, что его могут раздавить, он всё равно продолжает своё дело», – подумал Мисбах и, бросив окурок, загасил его сапогом.

– Сказать бы Газинуру, чтобы повидал он нужного человека, – как бы между прочим проговорил Газзан, отводя взгляд от Мисбаха. Он не договорил своей мысли, но Мисбах без труда догадался, куда клонит земляк.

Со второго этажа донеслись звуки гармони, – играл, должно быть, всё тот же Забиров. Странные люди есть на свете: не знают они ни заботы, ни печали, была бы гармонь да пляска, песня да музыка. Неужели и в бой пойдут вот так, с песней?

Из открытых окон вырвалась дружная хоровая песня, в которой звонкий голос Газинура взлетал, словно жаворонок в поднебесье. Мисбах даже руками развёл: что бригадир МТС как ни в чём не бывало наигрывает на гармони, это ещё не удивительно, – всё-таки орденоносец, ему это даже как-то идёт, – а Газинур… Оказывается, как плохо знал его до сих пор Мисбах! Сколько же в Газинуре такого, чего не замечалось в колхозе и что только сейчас, совершенно неожиданно для Мисбаха, вышло наружу!

– Слышишь, Газзан, наш чудак распелся, – Мисбах сказал это брюзжащим тоном старика, которому претит озорная весёлость молодых. – И здесь ему море по колено!

– Мензелинских щей не хлебал ещё[30], – ввернул Газзан и добавил: – Что-то не видно Салима. Неужели сразу на передовую попал?

На крыльцо вышел Газинур. В задумчивости он и не заметил сидевших внизу на брёвнах Мисбаха и Газзана. Газинур был туго подпоясан, и от этого его широкая, мускулистая грудь казалась ещё шире; гимнастёрка с белоснежной полоской подворотничка – без единой морщинки, надвинутая на брови пилотка сидит слегка набекрень, сапоги начищены до блеска.

– Не задень неба! – крикнул ему снизу Газзан. Увидев их, Газинур сбежал по каменным ступенькам.

– Что это вы в особицу ото всех, как куры, греетесь на солнышке? Газзан-абы даже небритый. Хочешь постарше выглядеть, чтобы в обоз попасть? Не выйдет, и не надейся. Всё равно за пулемёт поставят или дадут цеповище – ПТР…

– Не до шуток, Газинур, – сказал Газзан. – Дело к тебе есть.

Они присели втроём на бревно, и Газзан снова заговорил о том, что сейчас его больше всего заботило:

– Конечно, владей мы солдатским ремеслом, было бы другое дело. А так – что мы с Мисбахом? Опыта у нас никакого…

Газинур слушал сначала с улыбкой, но постепенно улыбка сходила с его лица, брови хмурились.

– А ты как думаешь, абы? – обратился он к Мисбаху.

– Конечно, неплохо было бы, если бы нас обучали подольше, – задумчиво протянул Мисбах. – Но ведь дни-то какие, разве сейчас время обучать…

– Вот именно, абы! – подхватил Газинур, пристально глядя в круглые, как лесные орехи, глаза Мисбаха. – Винтовкой владеть умеем, – а опыт придёт со временем. Не обучать же нас год, как в мирное время, когда нужно сейчас, сию минуту, бить врага.

Газзан заёрзал на месте.

– Смотри, Газинур, – сказал он хмуро, – не больно храбрись, пока не побывал в бою.

Пронзительно завыли сирены, тревожно загудели паровозы: это в городе объявили воздушную тревогу. Двор сразу опустел. Газзан и Мисбах с необыкновенной прыткостью шмыгнули в ближайшую щель. Газинур не шелохнулся. Сдвинув пилотку на затылок и приложив козырьком руку к виску, он всматривался в голубое небо. Самолётов не было видно – они гудели где-то в стороне, видимо, бомбили станцию. От сильных, следовавших один за другим взрывов сотрясалась земля.

Вдруг из-за высокого корпуса казарм вынесся немецкий бомбардировщик. Он летел низко, оглушительно ревя моторами. Двор накрыла его чёрная тень. В ту же секунду показался преследовавший немца краснозвёздный истребитель. Почуяв, видно, что ему наступают на пятки, бомбардировщик круто повернул и стал набирать высоту. Всё разрешилось неожиданно: истребитель взмыл вверх, сделал мёртвую петлю и, как ястреб на вороньё, бросился сверху вниз на немецкий бомбардировщик, стреляя из пулемёта по бензобакам. Фашистский самолёт вспыхнул и, оставляя за собой в воздухе хвост дыма и копоти, грохнулся где-то за казармами.

Газинур, в полном самозабвении наблюдавший эту короткую напряжённую схватку, громко, во весь голос, закричал:

– Сбил! Сбил!

Но, кажется, его никто не слышал – двор был пуст.

– Живо!.. В укрытие!

Обернувшись не сердитый окрик, Газинур увидел рядом с собой женщину. Из-под пилотки выбивались длинные каштановые волосы, на петлицах гимнастёрки два кубика.

– В укрытие! Чего стоишь столбом? – повторила женщина-командир.

– Фашиста сбили. Ну, долбанул он его, словно ястреб налетел, – сказал Газинур, прыгая в щель.

Как только тревога кончилась, Газинур первым выпрыгнул из щели. Ему не терпелось узнать, куда упал фашистский самолёт, и увидеть ещё раз женщину-командира, которая так рассердилась на него.

Газинур узнал, что фашистский самолёт рухнул чуть не рядом, за казармами, экипаж сгорел. Но заинтересовавшая его женщина-командир так и не встретилась больше. «Вот тебе! Была и пропала», – недоумевал он. В столовой, уплетая солдатский суп, он рассказал об этом Мисбаху с Газзаном.

– Ну, кажется мне, что я где-то уже видел её, а вспомнить не могу.

Газзана это очень обрадовало. Но он и виду не показал, сведя всё к шутке, многозначительно подмигнул Мисбаху и вздохнул:

– Ох, бедная Миннури!

Газинуру не понравился тон Газзана, и он перевёл разговор на схватку в воздухе.

– Вот это да! Значит, гитлеровцев можно бить, как миленьких!

На женщину-командира Газинур наткнулся, когда выходил из столовой. И остолбенел. Это была Катя, та самая Катя, которая обучала его русской грамоте в Соликамском леспромхозе, которая в своей белой заячьей с длинными ушами шапке приходила к ним в красный уголок читать книги.

– Катя… – произнёс Газинур, и голос его пресёкся.

Услышав своё имя, Катя остановилась и внимательно посмотрела на молодого красноармейца.

– Газинур… ты ли это?

– Он самый… Только что прибыли. Давеча во дворе я вас не узнал.

Как обычно бывает при таких нечаянных встречах, они с торопливой жадностью засыпали друг друга вопросами. Газинура интересовала и судьба Карпа Васильевича, и что с Павлом Ивановичем, с Володей Бушуевым, и как занесло Катю в эти края.

Оказалось, что Екатерина Павловна, теперь Бушуева, работает врачом в военном госпитале. В город приехала за медикаментами, а заодно ей поручено отобрать санитаров. Вчера ей пообещали людей, но они тут же были отправлены на фронт. Сегодня она получила новый список.

– Тебе случайно никогда не приходилось работать санитаром, Газинур? – спросила она.

Газинур сказал, что во время финской кампании был зачислен в часть санитаром.

– Гафиатуллин… Гафиатуллин… Вот она, твоя