Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Держа под руки своих сыновей, Гафиатулла-бабай медленно идёт по улице. На нём короткий казакин, из-под которого торчат длинные рукава и подол белой рубахи. Он идёт, тяжело ступая, ссутулившись, его плечи придавлены тяжёлым горем: вот уже дважды в течение полутора лет он первым в колхозе провожает на войну своих сыновей. Притихший народ уважительно следит за ним глазами.

– Вот мои сыновья, Ханафи, – сказал он, остановившись перед председателем. – Обоих своими руками отдаю на службу народу. Последнее моё им отцовское слово такое: пусть мужественно охраняют родину… и возвращаются победителями!

Никто бы не причислил Ханафи к разряду мягкосердечных, но и он в эту минуту с трудом нашёл ответное слово.

– Спасибо, Гафиатулла-бабай, спасибо! Большие слова ты сказал. Для солдата отцовский завет, как приказ командира, свят. Мы уверены, что твои сыновья никогда не нарушат его.

– «Человек без родины – что соловей без песни», – приходилось мне слышать от людей. Соловья красит песня, а человека – свобода. Их дело теперь, не жалея себя, защищать нашу свободную жизнь.

Ханафи сердечно пожал старику руку.

Гафиатулла-бабай отошёл к старикам, но недолго устоял на месте и, подойдя к тарантасам, принялся взбивать и без того хорошо взбитое сено. Делая это, он что-то горестно бормотал себе под нос. Глядя на него, женщины тихонько вытирали слёзы, лица мужчин всё более суровели.

Мальчишки-провожатые уселись на козлы. Ещё неистовее заиграла гармонь. Газинур подошёл к гармонисту и запел:

Винтовку крепко держат руки,

Нет, им не ослабеть в бою.

Не пожалею юной жизни

В борьбе за родину свою!

Ханафи взглянул на часы.

– Что ж, друзья, – сказал он, – хорошо, когда путник, собирающийся в дорогу, уже в пути, – и встал на подножку тарантаса.

Люди сбились поближе к председателю.

– Сегодня, товарищи, – говорил Ханафи, – мы провожаем на войну лучших своих работников. Завтра-послезавтра, возможно, придёт очередь и для других. Но колхозная работа не должна останавливаться. Не так уж далеко и до уборочной. Чтобы не оставлять посты уходящих без замены, мы будем работать с удвоенной, с утроенной энергией, но не ударимся в панику. Мы тут постоим за себя, а Красная Армия, знаем, там сумеет дать отпор врагу. Я не сомневаюсь, что наши колхозники, которых мы сегодня провожаем, не запятнают чести «Красногвардейца»!

На соседний тарантас вскочил Газинур. Лицо его было мужественно-сурово, глаза колючие, гневные.

– Одноколхозники мои! – воскликнул он. – Враг бомбит наши сёла и города, убивает наших людей, не щадит даже детей. Может, он мечтает добраться и до нашего «Красногвардейца»?! Не бывать тому! Это богатство, – раскинул он руки, как бы желая обнять родные просторы, – мы создавали не для того, чтобы его разграбили фашисты. И хоть нам больше по вкусу мирный труд, но уж если пришлось взять в руки оружие, мы не дадим наступить себе на мозоль. Отец, Ханафи-абы, – повернулся он к отцу, а затем к председателю, – будьте спокойны! Джигиты «Красногвардейца» не заставят вас краснеть за себя! А мы просим вас об одном: высоко держите знамя колхоза, работайте во всю силу!

И так же проворно, как очутился на тарантасе, Газинур спрыгнул с него, подошёл к группе стариков и каждому пожал руку.

– До свидания, Галяк-бабай, будь здоров!

– До свидания, Газинур, сынок, до свидания! Отцы наши говаривали, бывало: «Чтобы испытать коня, нужен месяц, чтобы испытать человека – год». На большое испытание уходите… Будьте джигитами!

Лошади тихонько тронулись.

Всё это время Салим не спускал с Газинура глаз. Улучив момент, он подошёл к нему. От прежней заносчивости Салима не осталось и следа, – беззвучно перебирая пальцами клавиши тальянки, он глухо заговорил:

– Газинур, я… был несправедлив к тебе. Много сделал нехорошего… и в лесу, и в колхозе… Думал даже, что побьёшь меня… Наверно, так и уезжаешь, считая меня своим врагом…

У этого долговязого парня был сейчас необычайно смешной вид. Но Газинур даже не улыбнулся. Торопясь к Миннури, которая терпеливо ждала его в сторонке, он бросил на ходу:

– То, что было, Салим, быльём поросло. Хорошо, если станешь другим. – И побежал к жене.

Салим ещё долго стоял посредине улицы, опустив голову. Какие чувства возбудили в его душе торопливо брошенные слова Газинура, он сам не мог толком разобрать: ему хотелось и плакать, и ругаться. Он поднял голову, со всей силой растянул гармошку и пошёл к собравшимся кучкой парням.

Уезжавших провожали до околицы. Там остановились Газинур и Мисбах, встав по обе стороны Гафиатуллы-бабая, в последний раз попрощались с отцом.

– Не горюй, отец, живы будем – вернёмся. Не оставляй без помощи невесток.

И пошли к жёнам.

Любимая, родная Миннури! В то время как жёны Газзана и Мисбаха, повиснув на шее у мужей, ревмя ревут, Миннури, судорожно глотая воздух, не роняет даже слезинки.

– Я верю в тебя, Газинур, джаным, – говорит она негромко.

Вот кони уже взбираются на исаковский подъём. Встав в тарантасе, Газинур без устали машет шлемом и, посылая последний привет, протяжно кричит:

– До свидания! До свидания! Мы вернёмся!..

Часть вторая

I

Всю ночь Газинуру не спалось. Он смотрел в узкое окошко товарного вагона и думал, думал. Перед глазами то вдруг вставал матрос, опоясанный патронташем, размахивающий гранатой, то вихрем пролетали тачанки… «Вот и мы едем на войну. Сумеем ли не посрамить славную память старших товарищей?»

Рядом, заложив руки под голову, уставившись в потолок, лежали убитый разлукой Мисбах и мрачный Газзан.

Забрезжил рассвет. В вагоне затянули под гармонь старую солдатскую песню. Газинур слушал берущий за душу напев и, не отрываясь, смотрел в оконце теплушки.

Поезд вырвался на простор неохватных колхозных полей. Тронутые предутренним ветерком, чуть колышутся колосья. И под затихающую мелодию гармони Газинуру чудится, что он слышит их шелест. Шелест колосьев! Некоторые, возможно, не слышали его за всю свою жизнь. Газинур же, выросший в поле, любил слушать, как тихо шуршат и трутся друг о друга спелые колосья. Их шелест меняется день ото дня. Когда пшеница совсем созреет, в звонком шелесте её колосьев таится зов, просьба, будто колосья шепчут: «Скорее сожните нас, иначе пропадут наши золотые зёрна».

Вот и сейчас Газинур словно улавливает сквозь песню, музыку и стук колёс эту мольбу: «Что же вы покидаете нас, сыны земли? Мы уже созрели. Соберите нас скорее! Ведь мы – детище ваших рук. Не уходите, не уходите…»

Сердце Газинура переполняется нестерпимой болью: он уже