Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Эшелон и в самом деле скоро тронулся.

– Что, совсем поехали? – поинтересовался Газинур.

Товарищ только пожал плечами – мол, мне ведь не докладывали.

Но эшелон, пройдя несколько километров, опять остановился, паровоз отцепили. Прислушиваясь к удалившемуся шуму паровоза, Газинур порадовался: «Может, до рассвета простоим».

С вечера его назначили дневальным по вагону. Когда солдаты улеглись, Газинур побрызгал и хорошенько подмёл пол, потом, прислонившись к дверному косяку, задумался, глядя вдаль. Но разве летняя ночь это ночь? Вот и светать начало.

К Газинуру подошёл в накинутой на плечи шинели Забиров. В тусклом предутреннем свете лицо его казалось задумчивым. Расставшись со своей кожаной тужуркой, он перестал так резко выделяться среди других. Но и сейчас, вглядевшись в его крепкий подбородок с ямочкой посредине, в его пронзительные, быстрые глаза и твёрдый рот, можно было угадать в нём человека сильного характера.

– Вон сельскохозяйственная выставка. В прошлом году я был на ней… – он указал рукой за станцию.

– Разве мы всё ещё в Москве? – с нескрываемой радостью спросил Газинур.

– Да, нас только перебросили по Окружной дороге на другой вокзал.

– А в какой стороне Кремль?

Забиров, высунувшись из вагона, показал вдаль:

– В той стороне должен быть.

Газинур легко выпрыгнул из вагона и, обойдя его, стал вглядываться в даль. В чистом утреннем свете перед ним возвышалась Москва. Газинур закричал вдруг радостным голосом:

– Кремль! Кремль!

Не иначе, как на глаза ему попалось одно из бесчисленных каменных зданий Москвы с башенками, и он решил, что это Кремль: увидеть со станции Кремль было невозможно.

Эшелон вскоре двинулся дальше. Сначала мелькали подмосковные дома, дачи с террасами, уютно расположившиеся среди соснового леса, но не прошло и двух часов – поезд снова вышел на простор полей.

На одной из больших станций эшелон задержали более чем на полсуток. За это время подошли ещё несколько новых составов. Побежавший за кипятком Газинур неожиданно столкнулся с Салимом – тот выскочил из только что прибывшего эшелона.

– И-и-и! – удивлённо протянул Газинур. В солдатском обмундировании Салима было не узнать. – И ты двинулся? А как Хашим?

Салим тоже не сразу узнал Газинура.

– Его тоже мобилизовали, – вздохнул Салим. – Когда я уезжал, он оставался в Бугульме. А Мисбах и Газзан с тобой?

– Мы пока держимся вместе. Наш вагон третий от головы.

– А куда везут, Газинур? Не знаешь?

– Кто говорит – в Ленинград, кто – в Петрозаводск. А чья правда, сказать трудно.

– Как на курьерских везут. Неужели сразу и в бой пойдём? Прямо с поезда?

– По вагонам! – громко раздалась команда дневальных.

– Никак, наши! – сказал Газинур, оглянувшись. – Так и есть. Вот так у солдат: не успели поздороваться – уже и до свидания. – Он торопливо обнял Салима. – Не унывай, Салим, не пропадём, коли головушки будут целы.

– Привет Мисбаху и Газзану! – крикнул вслед растроганный Салим.

Громыхая буферами, эшелон тронулся. Газинур, стоя у раскрытой двери вагона, долго махал рукой. В эту минуту он не чувствовал прежней неприязни к Салиму. «Оба мы теперь солдаты», – думал Газинур. Это вроде бы роднило их.

Проехали древний русский город Ярославль. Вологду. Среди бойцов распространился слух, что везут их в Петрозаводск, против белофиннов.

II

В Петрозаводске и в самом деле выгрузились. Пока ещё не дали команды строиться, земляки из «Красногвардейца» держались вместе.

– Ну и широк наш Советский Союз! – сказал Газинур. – Сколько едем, а всё нет ему конца-краю. Не иначе, как совсем помутился рассудок у врага, – покушаться на такую страну!

Газзан и Мисбах в молчании рассматривали большой кирпичный дом с развороченной крышей, с закопчёнными у оконных проломов стенами.

– И сюда, оказывается, бросает… – произнёс упавшим голосом Мисбах. – Смотрите, задней стены совсем нет. Сколько людей погибло, осталось без крова…

Ответа не последовало – подали команду строиться. В казармы их вели окраинами города. По пути часто попадались воронки, выбоины, развалины. Под ногами скрипело битое стекло.

Через каменные ворота, по обеим сторонам которых стояли вооружённые часовые, колонна прошла во двор казармы.

Двери в гулких, с высокими сводами комнатах, где разместились солдаты, раскрыты настежь, на полу обрывки бумаги, – видно, отсюда недавно и очень спешно ушли.

«И нас здесь долго держать не будут», – подумал Газинур и занял себе угол поближе к окошку. Место любого, даже самого короткого постоя становится для солдата его родным домом, где надлежит быстро осмотреться и поудобнее устроиться. У солдата нянек нет – это Газинур усвоил ещё с финской кампании.

Не прошло и часа, как разместились в казарме, а он успел уже обшарить её вдоль и поперёк, узнать все новости и даже завести знакомства. Людей тянуло к этому черноглазому, с густыми чёрными бровями весёлому говоруну, неутомимому плясуну и певцу. Не одному бойцу хотелось попасть в одну роту с Газинуром, – видать, душа человек, с таким не пропадёшь, не заскучаешь, на такого товарища положиться можно и в походе, и в бою.

Газинур узнал, что фронт не очень уж далеко отсюда, что гитлеровцы снова теснят наших, что пока основные силы Красной Армии ещё не подошли.

Над Петрозаводском часто кружат вражеские самолёты. По ним из городского сада, с крыш высоких домов бьют зенитки.

Приказано не расходиться – скоро будет построение. Говорят, будто разделят на маршевые роты и ночью отправят на фронт. Мисбах и Газзан, сидя на брёвнах во дворе, сосредоточенно, неторопливо дымят махоркой. Лица у обоих озабочены, глаза устремлены вниз, на носки сапог.

– Тот раз вернулись с полпути домой, – вспоминал Газзан. – А на этот раз угодили, кажется, в самое пекло. Уцелеют ли наши головушки?.. – Помолчав немного, он добавил: – В обоз бы попасть.

– Может, в санитары зачислят, – сказал Мисбах. – Ведь и в наших военных билетах так указано…

Через казарменный двор к новому флигелю, где разместился штаб, деловито проходят командиры, писаря с бумагами в руках. Изредка мелькают и женщины, они тоже в военной форме. Газзан провожает их мрачным взглядом.

– Тоже на фронт?

По его тону не понять, одобряет он это или осуждает.

– Наверное, врачи или сёстры, – говорит Мисбах, несколько успокаиваясь: уж если здесь женщины – должно быть, то, что называют войной, не так уж и страшно.

– Врачи не таскают катушек, – иронически замечает Газзан и задирает голову к небу: оно ясное и спокойное, совсем как над пшеничным полем «Урта Кулка». Даже трудно поверить, что с такого безоблачного неба могут сыпаться бомбы.

Мисбах упорно смотрит в землю. По белёсому стебельку травы, пробившейся из-под камней, мирно взбирается муравей. Другой волочит за