Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Хвосты ещё остались, – усмехнулся Ханафи. – Твои тракторы не везде ведь могут лазить.

Высоко в синем небе заливается жаворонок. Ханафи поднял голову, прислушиваясь. Вывел его из задумчивости внезапно заржавший Чаптар. Председатель по-хозяйски огляделся вокруг. Заметив у лесной опушки сеялки, Ханафи повернул коня в ту сторону. На задке передней сеялки стоял Газинур и, разравнивая отборное зерно, с улыбкой наблюдал, как оно течёт в стальные сошники.

Улыбка эта была его сердечным напутствием золотым зёрнам пшеницы, которые он провожал в жирную, тёплую почву, его пожеланием благополучно прорасти и колыхаться зелёным волнующимся морем всходов. Пусть сейчас за ним чернеет лишь влажная перепаханная земля – ему уже кажется, что он слышит, как шелестят на ветру колосья.

– Здравствуйте, парни! Здравствуйте, девушки! Как идут дела? – Ханафи сошёл с тарантаса и, заложив руки за спину, пошёл следом за сеяльщиками.

– Идут что надо! – дружно ответила молодёжь.

– А у тебя, Газинур?

– Прекрасно, Ханафи-абы! Семена уж очень хороши. Чистые, крупные. Замечательная кондиция!

Ханафи улыбнулся неточному выражению Газинура. Лукаво покручивая ус, он произнёс:

– А что подаришь за радостную весть? Ну-ка, развязывай кисет!

У Газинура глаза полезли на лоб. Он ночевал в поле и не знал, что вчера Миннури отвезли в Бугульму в родильный дом.

– Раненько утром позвонили… Разрешилась благополучно… Что, иль не рад? – продолжал Ханафи, подсмеиваясь над онемевшим Газинуром. – Дочка у тебя!..

– Дочка?! – выкрикнул сдавленным голосом Газинур. – А мать как? Мать-то здорова, Ханафи-абы?

Ребёнка ждали немного позже, поэтому Газинур и волновался: «Что случилось? Не подняла ли Миннури что тяжёлое?»

– Да успокойся ты, – сказал Ханафи, – и Миннури, и ребёнок здоровы.

Ханафи направился ко второй сеялке, а Газинур дрожащим от счастья голосом крикнул подвозившей семена девушке:

– Насима, дочь у меня… дочка!

Через шесть дней Гафиатулла-бабай со старшей снохой Майсарой привезли Миннури домой. Полевые работы ещё не кончились, и Газинур не смог сам съездить за ней. В тот день он работал на дальнем поле и вернулся домой, когда уже стемнело.

– Где моя дочь? – бросился Газинур к подвешенной, должно быть, отцом люльке.

Но Миннури преградила ему дорогу.

– Куда ты с холоду? Простудишь ребёнка. Разденься сначала.

Газинур схватил в объятия Миннури, торопливо разделся и снова устремился к колыбели. Но Миннури опять не подпустила его к ребёнку.

– Нет, нет, теперь вымой руки, отогрей их у печки…

Миннури не отходила от колыбели. Подурневшая и расплывшаяся за последние месяцы беременности, она после родов опять похорошела и казалась совсем девушкой. Послушно исполняя всё, чего требовала жена, Газинур не отводил от неё любящего взгляда.

Отогрев руки, он подошёл к колыбели и молча обнял жену за плечи. Как свежая струя аромата с цветущих лугов, поднялось из глубины его сердца новое чувство безграничного уважения и любви к Миннури-матери, и он с благоговейным трепетом произнёс:

– Мать!

Миннури замерла, прислушиваясь к учащённому биению сердца мужа, и ещё крепче, ещё доверчивее прижалась к нему, растроганная и даже чуть-чуть смущённая. Потом, ласково смеясь, подняла голову.

– Вот как у нас, Газинур. Целая вечность, как пришёл – не поцеловал, о здоровье не спросил, сразу – «мать»!

– Да показывай скорей дочку-то! – взмолился Газинур.

– Всё твердишь – дочка да дочка, а сам даже люльки не приготовил, – не унималась Миннури.

Растерявшийся Газинур ответил с простодушным удивлением:

– Поди ж ты! И на ум ведь не пришло…

– Ах ты, несчастье моё! – пожурила его Миннури и осторожно приоткрыла личико ребёнка.

Ребёнок лежал с закрытыми глазами и тихонько посапывал.

– Как птенчик! Малюсенькая какая!.. – прошептал Газинур и легонько коснулся губами тёплого лобика дочери.

Потревоженный ребёнок беспокойно задвигал головкой.

– Не любит, когда целуют, сердится, – произнесла Миннури со счастливой улыбкой.

– На меня похожа, – пристально вглядываясь, сказал Газинур. – Ах ты, голубка моя сизокрылая!

– Ну, ну, довольно, а то, пожалуй, всех любимых птиц переберёшь, – прикрывая ребёнку личико, пошутила Миннури.

– А как же мы назовём её? – спохватился Газинур.

– Как тебе нравится, – отвечала Миннури. – Твоя дочь.

Дочку назвали Самигой.

Теперь уж, возвращаясь после работы домой, Газинур не садился за стол без того, чтобы не потормошить дочку. А в свободные дни неустанно часами возился с ней, забавляя припевками, которых знал бессчётное множество:

Баю-бай, малюточка!

Где же твоя мамочка?

В лес пошла за ягодой,

За гостинцем дитятке!

В одну из таких минут к ним зашёл Гали-абзы, приехавший из района в колхоз на сабантуй. Газинур и Миннури, как дети, обрадовались ему. Накрывая на стол, Миннури без умолку расспрашивала дядю о здоровье, о делах, о городских новостях.

Гали-абзы вынул из кармана портсигар, но, взглянув на люльку, спохватился и сунул его обратно.

– И забыл совсем, что теперь у вас малыш в комнате, – сказал он. – А ну, показывайте вашу геройскую девицу. Как зовут-то её? Самига?

Слегка покрасневшая Миннури взяла из колыбели ребёнка и поднесла к Гали-абзы. Едва касаясь пальцем подбородка ребёнка, Гали-абзы зачмокал губами. Девочка раскрыла ротик, казалось, заулыбавшись, но вдруг заплакала.

– Ай-яй-яй, геройская девица, – неумело успокаивал ребёнка Гали-абзы, – разве можно сердиться на гостя?

– Дайте-ка мне сюда мою Самигу, – сказал Газинур и, взяв дочку на руки, стал подбрасывать её.

Уч-уч-учтики!

Не выросла крошечка.

Скоро, скоро вырастет

Девушкой-красавицей!

Ребёнок сразу же перестал плакать.

– Подумайте!.. И всегда так. Словно какое-то блаженство – к отцу на руки попасть! – сказала с лёгким оттенком ревности Миннури. – Сразу видно, что папенькина дочка…

– Вы мне расскажите, как живёте-то? – расспрашивал Гали-абзы за чаем.

Молодые переглянулись и оба разом рассмеялись.

– Живём – воркуем… словно голуби.

– Ханафи говорил мне, работаете вы оба хорошо, стараетесь. За это хвалю… – Гали-абзы помолчал некоторое время, протянул Миннури свой стакан, чтобы она добавила горячего чая, сделал несколько глотков и продолжал: – Я для вас свой человек, имею право сказать прямо, что думаю. Вижу, что Миннури сделала всё, что было в её силах, – в домике чистенько, уютно, цветы, полотенца и всё прочее… А вот часов не вижу. И книг на полке маловато. И двор открыт всем четырём ветрам…

– Газинур всё… – начала было Миннури. – Не лежит у него душа к домашнему хозяйству…

– Постой-ка, мать, – прервал её негромко Газинур. – Хороший ли, плохой ли, но купили вот дом, корову купили. Всё за один год. А в нынешнем, если снимем урожай по-прошлогоднему, по шесть-семь килограммов на трудодень получим, – и мебель купим. Видел я в Бугульме, в магазине, кровати с шарами, как у Гарафи-абзы… – Он задумался