Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

их встречаются. Они понимают друг друга без слов. Через несколько месяцев у них должен родиться ребёнок. Первый ребёнок! У какого отца, у какой матери не дрогнет при этой мысли сердце от светлой радости и вместе с тем от тайного беспокойства! За рубежом фашисты стремятся развязать войну. Залита кровью Испания. Бесится Гитлер, бряцают оружием японские самураи, финские правители тоже закопошились. Неужели они осмелятся напасть на СССР? Оторвут от мирного труда, вынудят взять в руки оружие… Газинур вспоминал беседы Павла Ивановича и глубоко задумывался. Да, Павел Иванович верно говорил: вторая мировая война уже началась. Ну и как не вспыхнуть палящей ненависти против тех, кто забрасывает бомбами детские колыбели!

Вечерами, когда Газинур и Миннури не идут в клуб, они читают друг другу вслух книги. Читает большей частью Миннури, Газинур слушает. Обычно непоседливый, он весь превращается в слух, сидит недвижимо, подперев рукой подбородок и уставив огромные глаза в одну точку. Иногда перед ним встаёт Катя в её заячьей шапке. Вспоминается, как она, прислонившись спиной к натопленной печке, читала им вслух прекрасные книги, вроде той, где говорилось о Павле Корчагине, матросе Жухрае, – и на сердце у него теплеет.

Однажды Миннури читала Газинуру «Галиябану»[24], читала почти наизусть – она сама не раз выступала в кружке самодеятельности в роли Галиябану.

Газинур тоже хорошо знал эту пьесу, а песня, которую пела в ней Галиябану, была его любимой песней. Но каждый раз, когда ему приходилось перечитывать или смотреть пьесу, она снова и снова захватывала его.

Так и на этот раз. Молчавший сначала Газинур вскоре не выдержал и прервал жену восклицанием:

– Ну и негодяй этот Исмагил! Попадись он в мои руки, оторвал бы, кажется, его поганую голову, сунул ему же под мышку, да и пустил бы так по свету…

– Слушай ты спокойно, не петушись, – одёрнула его Миннури. Она не любила, когда её прерывали.

Подперев рукой подбородок и опять уставившись в одну точку, Газинур послушно умолкает. Но проходит несколько минут, и он снова не удерживается, чтобы не вставить словечко:

– А живи Галиябану в колхозе, из неё настоящий бы человек вышел, верно, Миннури?..

– Верно, – передразнивает Миннури и продолжает читать.

– И Бадри-абзы не погубил бы собственную дочь, позарившись на деньги. Тёмной, тяжёлой была их жизнь.

– Да будешь ты слушать спокойно или нет? – выходит из себя Миннури.

– Всё, душенька, всё… Дай твоё колечко, возьму в рот, чтобы молчать.

А когда дочитывали книгу, у Газинура даже слёзы проступили. Он поднялся, накинул на плечи пиджак и, как был, с непокрытой головой выскочил на улицу.

– Куда ты, дурной? Ведь простудишься! – крикнула ему вслед Миннури.

Газинур вернулся через пять минут. Он не возразил ни слова подтрунивавшей над ним Миннури. Молча подошёл к ней, обнял её и усадил рядом с собой.

Прижавшись к плечу мужа, Миннури спросила:

– Кого бы тебе хотелось, Газинур, – сына или дочку? – и краешком глаза снизу вверх взглянула на мужа.

Газинур надавил ей указательным пальцем на кончик носа.

– Теперь что дочь, что сын – одинаково дороги. Это ведь только в старое время мечтали о сыне, чтобы на него надел земли получить. Девочек, сама знаешь, так и называли Артыкбикэ[25]. А теперь земля за колхозами закреплена навечно, и кто бы ни родился, девочка ли, мальчик ли, каждого одинаково ждёт своё счастье.

– А всё-таки?.. Почему-то отцы всё больше за мальчиков, – сказала Миннури.

– Это уж так полагается, – смеясь, отвечал Газинур, – сын родится – отцу будет помощник, дочь – матери.

Собрание колхозников было назначено на вечер. Вопрос о подготовке к весеннему севу волновал всех, и потому небольшой клуб «Красногвардейца» ещё задолго до начала собрания был битком набит. Газинур с Миннури сидели где-то в средних рядах, между такими же задорными, говорливыми молодожёнами. Случайно в их кругу оказался Сабир-бабай. Его морщинистое, седобородое лицо резко выделялось на фоне молодых, дышащих здоровьем лиц.

Когда Ханафи предложил избрать президиум, начали, как всегда, выкрикивать привычные имена людей, которых избирали в президиум от собрания к собранию: членов правления, учительницу, председателя, бригадира. Вдруг встал Гарафи-абзы и, переждав, пока гул несколько стихнет, сказал:

– А я, Ханафи, предлагаю записать нашего Газинура.

Со всех концов зала послышались одобрительные возгласы:

– Правильно!.. Пиши Газинура!..

Газинура точно подменили. Он сидел притихший, смущённый, раскрасневшийся. Впервые избрали его в президиум, да ещё на таком большом собрании.

– Прошу членов президиума занять места, – проголосовав список, сказал Ханафи.

Газинур встал, но тут же снова сел. Миннури усмехнулась в уголок белой шали и подтолкнула его локтем.

– Чего же ты? Иди на сцену. Или без меня боишься?

Сидевший по правую руку от Газинура Сабир-бабай понял душевное волнение парня.

– Если народ оказывает тебе честь, иди смело, сынок, – сказал он.

Когда Газинур под одобрительные шутки сверстников стал пробираться вперёд, Сабир-бабай шепнул Миннури:

– Помяни моё стариковское слово: придёт время – ещё доклады будет говорить.

Миннури, хотя внутренне и была горда за мужа, по привычке снасмешничала:

– Ну, уж если мой рябой начнёт доклады делать, не останется кому их слушать.

До её сознания не дошло, что ответил огорчённый её тоном Сабир-бабай. Всё её внимание было занято мужем. Окончившая семилетку, некоторое время жившая в городе, Миннури считала себя опытнее мужа в общественных делах. Она ждала, что Газинур скромненько пристроится позади всех. Но Газинур сел рядом с Ханафи и тут же что-то зашептал председателю на ухо, видимо, очень смешное. Миннури от изумления даже руками всплеснула.

Слушая докладчика, Миннури не спускала глаз с мужа.

Вместе с радостью ею овладевала тревога: вдруг Газинур выкинет что-нибудь несуразное, смешное, что навсегда уронит его перед народом. А ей так хотелось, чтобы её мужа считали серьёзным человеком, чтобы он так и остался в числе тех почётных людей, которых выбирают в президиум постоянно, чтобы если уж он выступит, то говорил толково, интересно, умно, как говорит Гали-абзы или учительница, например.

Выступающие, как всегда, говорили о лошадях, о семенах, об инвентаре, об агрономических мероприятиях, о расстановке сил, о МТС. Собрание проходило довольно вяло. Покритиковали, правда, слегка председателя, бригадира Габдуллу, немного больше – нового завхоза Салима Салманова.

Миннури поискала его глазами. Важно развалившись, Салим сидел вполоборота к президиуму, в первом ряду, вместе со стариками и почтенными людьми колхоза. Казалось, одним глазом он наблюдает за президиумом, другим – за сидящими в зале. Новенький, с серым барашковым воротником, полушубок расстёгнут, лоснящиеся от масла белёсые волосы гладко зачёсаны назад, отчего голова у парня кажется несоразмерно маленькой.

«Вот