Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Салим, как пришёл, сел на угол стола и молча, стакан за стаканом, пил водку.

– Ешь, опьянеешь, – уговаривали его.

Он отталкивал закуски и снова тянулся к стакану. Несколько раз взгляд его скрещивался со взглядом Газинура. Вдруг Салим грохнул кулаком по столу и, ухватив обеими руками скатерть, потянул её со всеми закусками и бутылками на себя. Все в один голос крикнули:

– Салим, что ты делаешь? Не дури!

Но он ничего не слышал, не видел. Уставившись куда-то перед собой остекленевшими глазами, с пьяной злобой зашипел:

– Зачем ты вернулся, Газинур? Снова хочешь стать мне поперёк дороги? Н-не позволю! Слышишь, что я тебе говорю? Лучше открой-ка сундук да покажи всем свою лесную девушку! Или, сорвав цветок, бросил в лесу?.. Ха-ха-ха! Думаешь, ещё твоя Миннури? Н-не-ет, Миннури никогда не будет твоей! Никогда… – Покачнувшись, Салим запел тонким, визгливым тенорком: – Асылъяр, конари, бергэ булырбыз эле…[22]

Газинур, сидевший на противоположном конце стола, побледнел. Растолкав подскочивших товарищей, он подступил к Салиму.

– Ты что болтаешь? – и, хотя не был пьян, схватил его за ворот.

Но тот уже совсем обмяк. Газинур брезгливо, будто мешок, ткнул его обратно на скамью и неровными шагами направился к двери. Выйдя во двор, присел на чурбак. По тёмному небу плыла полная луна. Ярко мерцали звёзды. Вдали, на самом горизонте, застыли облака, – их края, освещённые мягким лунным светом, чуть белели во тьме. Воздух тёплый, ласковый. Гудя, проносились майские жуки. Из дома слышались звуки гармоники.

Газинур глубоко вздохнул.

«Да… Вот как оно бывает, если долго ездить по чужим краям… Теперь-то я понимаю, Альфия, в чей огород ты бросила камешек».

Какие-нибудь четверть часа назад все мысли Газинура были с Миннури, и сердце переполняло ожидание счастья, счастья скорой встречи с любимой. А теперь… Что осталось ему теперь?..

Вдруг он увидел рядом с собой невысокую, почти мальчишескую фигуру Хашима.

– Почему ушёл, Газинур? Салим растравил? Да ты его не знаешь, что ли?

Хашим свернул папиросу и протянул кисет Газинуру.

– Закури, друг, легче станет на душе, – и он положил руку на плечо Газинура.

Газинур поднял голову, блеснув в темноте своими большими глазами, и снова поник.

– Газинур, – подсев к нему, сказал Хашим, – ты ещё считаешь меня своим другом? Для меня ты по-прежнему друг. Помнишь, как мы работали, когда мостили Бугульминскую дорогу? А помнишь, как я заставил тебя бежать за санями, когда возвращались из Бугульмы?

Газинур невольно улыбнулся.

– Помню даже и то, как ты, балуясь, чуть не пробил мне тогда голову. До сих пор след остался.

– Значит, веришь в нашу дружбу?

Газинур молча обнял его.

– Спасибо, – сказал Хашим. – Ну, так вот что я, друг, тебе скажу. Вечер я сам закруглю. А тебя ждёт, томится уже небось Миннури. Иди к ней!..

– А Салим?..

– Иди, иди! Об этом после… На то и мошкара, чтобы в глаза лезть.

В какую-то секунду силы вернулись к Газинуру. Перепрыгнув через плетень, он мигом скрылся из глаз. Хашим постоял немного, вглядываясь во тьму, и вернулся обратно в дом, где веселье ещё продолжалось.

Газинур видел в темноте, как кошка, а ходил бесшумно, как летают ласточки. Он добрался огородами до самого дома Гали-абзы, не потревожив ни одной собаки. Осторожно стукнул в окошко Миннури. Краешек занавески тотчас приподнялся, изнутри послышалось:

– Дверь не заперта.

Прячась в густой тени, Газинур поднялся на крыльцо. В сенях было темно. Вдруг шею Газинура обхватили горячие руки.

– Газинур, любимый…

В темноте Газинур не мог разглядеть лица Миннури, чувствовал только её горячее дыхание. Вот его лица коснулись её волосы. Газинур стиснул девушку в своих объятиях.

– Миннури, дорогая… Постой, что же ты плачешь?.. – шептал Газинур.

А Миннури, держа его за руку, повела в свою горенку. Плотно задёрнула занавески, зажгла свет и взглянула на Газинура полными нежности и любви глазами.

Миннури заметно вытянулась; туфли на высоких каблуках делали её ещё выше. Теперь уже не подразнишь её толстой редькой. Стан тонкий, косы отросли ниже пояса, но концы по-прежнему чуть распущены.

Усадив Газинура, Миннури взяла его руки в свои.

– Так-то ты съездил на год?.. Ведь даже после возвращения Хашима сколько уж прошло.

В её словах прозвучала и скопившаяся за эти два года безграничная тоска, и горечь пролитых бессонными ночами слёз, и упрёк, и обида, и вместе радость, что он по-прежнему любит её.

Что можно ответить на эти слова упрёка, сказанные с такой нескрываемой любовью и нежностью? Как оправдаться перед чистыми, словно ключевая вода, и прекрасными, как летний восход, чувствами любящей девушки? Есть ли такие слова? Газинур их не знает…

– Газинур, а я слышала, как ты пел на горе, – тихо сказала Миннури и, словно вновь услышав эту песню, закинула голову назад и закрыла глаза.

Если бы Газинур знал, как затрепетало сердце девушки, когда долетела до неё такая нежданная песня любимого! Но у языкастой Миннури не нашлось смелости сознаться в этом. А Газинур и вовсе будто онемел. Неужели рядом с ним она, та далёкая Миннури, о которой он складывал песни, по которой так тосковал, чей голос слышался ему даже в пении птиц?..

Миннури в волнении вдруг, сама не зная зачем, встала со своего места и пошла в другую комнату. Но Газинур нагнал её и бросил на плечи любимой яркий шёлковый платок.

– Это мой подарок тебе, Миннури…

– Спасибо, Газинур.

Миннури опустила ресницы, положила руку на вздымавшуюся от волнения грудь. Потом снова подняла длинные ресницы на Газинура. Счастье переполняло её. И надоедливые приставания Салима, и все сплетни, что он распускал о Газинуре, и даже та мучительная тоска, которая точила её день и ночь в течение последних двух лет, показались ей такими ничтожными рядом с этим большим счастьем. Она забыла слова упрёка, которые приготовила для Газинура, забыла, как сердилась на него, и сразу растеряла все свои колючки. «У твоей дикой розы нет для тебя шипов», – говорил её взгляд.

И Газинур прочёл это. Он обнял Миннури. Приблизив горячие губы к лицу любимого, девушка зашептала:

– Газинур, я люблю только тебя, ты мой единственный… навеки…

XIX

В тёплом и ясном вечернем воздухе над током, где выстроились скирды свежей соломы, беспокойно вьются голуби. Иногда они опускаются на верхушки скирд и встревоженно поворачивают свои головки в сторону крытого гумна. Там их гнёзда, но голуби боятся лететь туда: в крытом гумне, заставляя содрогаться всё вокруг, ревёт молотилка, стучит веялка, снуёт необычное множество людей.