Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Халика тут же послали за Мисбахом. Тем временем начали собираться соседи, уже прослышавшие о возвращении Газинура. Первыми пришли дед Галяк и Сабир-бабай. Дед Галяк ради такого случая надел даже поверх длинной белой рубахи свой праздничный казакин, на голову – шапку с меховой опушкой, на ноги нацепил ката[18]. Он был всё такой же, будто годы не брали его. Зато сильно сдал Сабир-бабай, усы и борода у него стали совсем белыми, спина заметно сгорбилась.

– Кто бы ни вернулся с дороги, пусть даже шестилетний, шестидесятилетний приходит узнать о его здоровье, – сказал дед Галяк, входя, и, справившись, как полагалось, о здоровье, долго тряс руку Газинура обеими руками.

– Дитя моё, живой-здоровый вернулся! – воскликнул Сабир-бабай, обнимая Газинура.

Вслед за стариками подоспел со своей женой Мисбах.

– Абы! – поспешил к нему Газинур и крепко поцеловал брата. – Здравствуй, Майсара-апа, – пожал Газинур робко протянутую невесткой руку.

Майсара была беременна и, чувствуя, должно быть, некоторую неловкость, покраснела.

– Как вы тут живы-здоровы, Майсара-апа?

То, что Газинур прибавлял к её имени «апа», заставило Майсару покраснеть ещё больше. До замужества Газинур обращался к ней просто по имени.

– Будет уж старить меня, – упрекнула она, улыбнувшись, и прошла в кухонную половину дома, к Шамсинур-джинги.

Хотя они и не знали точно, когда приедет Газинур, но, видно, ждали его. Шамсинур-джинги выставила на стол сливочное масло, сметану, липовый мёд, вяленое мясо, чак-чак[19]. Вскоре подоспели и горячие оладьи. А после того, как Гафиатулла-бабай пошептался с Шамсинур-джинги, появился большой горшок с медовой брагой. Переглянувшись, дед Галяк и Сабир-бабай довольно погладили свои бороды.

Пили чай, медовую брагу, и все – старые и малые – втихомолку разглядывали Газинура. Верно, оказывается, что в движении и камень шлифуется. Газинур сейчас совсем не тот, что уехал из колхоза два года назад. Лесной смолистый воздух, должно быть, пошёл ему на пользу – щёки округлились, покрылись тёмным румянцем; одет в новый костюм. Но перемена была заметна не только во внешности, она чувствовалась и во взгляде, и в том, как он держал себя, и в разговоре. Его засыпали бесчисленными вопросами, он отвечал на них неторопливо, обстоятельно. Он возмужал, стал серьёзнее и вызывал невольное уважение.

– Повидать в молодые годы свет – долг мужчины, так всегда говорили нам в дни юности старики, – произнёс дед Галяк, старательно дуя на блюдце, которое он держал всеми пятью пальцами. – А теперь, Газинур, пока живы отец с матерью, надо бы обзавестись своим очагом.

Сабир-бабай поддакивал: дескать, самое время, надо ценить пору молодости; если не возражают, он готов даже быть сватом.

Газинур отмалчивался – ему совсем не хотелось говорить на эту тему до встречи с Миннури, – но, соблюдая приличия, не прерывал стариков. Мало-помалу те и сами перешли на колхозные дела.

– Соскучился, верно, по колхозу? – сказал Сабир-бабай, пробуя привезённые Газинуром гостинцы. – По родным краям всегда тоскуешь. Я вот тоже, когда был на Карпатах, если уж очень тоскливо становилось на душе, заберусь, бывало, повыше на скалу, куда только горные орлы залетают, и пою, пою там родные песни.

– Да, родные места никогда не надоедают, – подхватил Гафиатулла-бабай и пустился в воспоминания о тех временах, когда служил на Кавказе, но на этот раз очень скоро вернулся со снежных кавказских вершин к делам «Красногвардейца».

– Дела в нашем колхозе, сынок, – сказал он, расправляя пальцами свою небольшую бородку, – идут как нельзя лучше. Да! Весенний сев закончили раньше срока. Какого это мы апреля, старики, вышли сеять?.. В прежнее время об эту пору даже у бар, у Елачичей, сеять не принимались.

– И озимые очень хорошо поднимаются, – сказал дед Галяк, откусывая кусочек янтарной конфеты своими ровными, крепкими, несмотря на годы, зубами. Отхлебнув чаю, он продолжал: – Вчера только с Ханафи объезжали поля. Я и Ханафи сказал – только бы не сглазить, нынче и озимые, и яровые подают большие надежды. Дожди очень вовремя прошли.

– Ветрянку нашу видел, Газинур? – вставил своё слово и Сабир-бабай. – Запрягли мы всё же в работу ветер! Когда пожелаю, тогда и гонит мне на конюшню воду. В прежние времена о таких делах только в сказках приходилось слышать. Сам знаешь, как мучились с водой, чуть подходило время поить скотину. А теперь крикни любому парнишке: «Воды!» – он бегом на гору – и, пожалуйста, в колодцы уже бежит, словно из родника бьёт, чистая, как серебро, вода. И сколько пожелает наша скотинушка, столько и нальёшь её. Спасибо Ахмет-Гали и Ханафи… Спасибо! Это их затея.

– А на прошлом правлении рассматривали вопрос о постройке электростанции, – перебил его Гафиатулла-бабай. – Гюлляр приезжала. Она теперь инженер, на большой работе.

Газинуру приятно было услышать имя Гюлляр. Это она посоветовала ему учиться на монтёра. Теперь Газинур знаком с этой работой. И инструменты припас. Как только построят электростанцию, он непременно перейдёт туда.

– Сын кузнеца Сулеймана радио в правлении наладил, – добавил дед Галяк. – Что значит разум человеческий! Сидишь в своём доме, а слышишь голос говорящего за тысячу вёрст от тебя…

Газинур спросил о Гали-абзы. Он, оказывается, продолжает работать в районе. Здоровье его улучшилось. Скоро собирается приехать в отпуск.

Должно быть, сильно ударила медовая брага в голову деду Галяку. Расшумелся старик, совсем не давал другим говорить.

– Газинур, сынок, а какие песни вы пели в лесу? – вдруг спросил разошедшийся дед. – Не уважишь ли нас, стариков, песней?

Когда дело доходит до песен, у Газинура мешок никогда дырявым не бывает. Он взглянул на отца и брата, как бы спрашивая разрешения, и запел.

Дед Галяк слушал его, склонив голову, а когда Газинур кончил, сказал:

– И в лесу, оказывается, новые песни пошли. В пору нашей молодости я таких песен не слыхивал. Наши песни были иными. Слышали вы о лашманах? Это было, правда, давным-давно. Надумал царь Пётр корабли строить. И приказал для этого рубить лес. Наши деды тянули волоком за десятки километров здоровенные кряжи, что заготавливали в марийских лесах для кораблестроителей. Называли дедов лашманами. Мне самому после Севастопольской войны привелось ходить в лашманах. Даже в наше время эта работа была непомерно тяжёлой, а в дедовские времена считалась хуже каторги. До сих пор не могу забыть песни, что пел мой дед.

Старик закрыл глаза и примолк, точно силясь перенестись в те давние времена. Потом запел слабым, дребезжащим голосом:

Огромные кряжи лесов Барангинских

Не могут лашманские кони тащить.

Повалится с грохотом ствол исполинский,