Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

И голову в чаще ты можешь сложить.

«Ступай, – кричит, —

В дремучий лес дубы пилить!»

Душа горит —

От горя водку хочет пить.

Горькая мелодия этой песни, в которой слышались жалоба и слёзы людские, потрясла всех сидящих. А дед Галяк, помолчав немного, начал старинный, такой же протяжный, полный безысходной тоски, баит:

Много слёз горючих пролил я

В неизведанном лесу Сангызском.

Там лежит головушка моя,

Где и лебедь не летает близко.

На реке Кара-Ширма гуськом

Стая диких уток проплывает.

Как вернутся вновь лашманы в дом,

Мать моя старуха зарыдает.

– Нынче таких песен в лесах не услышишь, – произнёс дед Галяк после паузы. – Смотрю я на тебя, Газинур, и радуюсь. В счастливое время ты родился. У тебя и песни, и жизнь совсем другие. Смотри, цени это, сынок. Я, старый чудак, иногда нарочно пою вам, молодым, старые песни. Чтобы не забывали, думаю, кто дал вам эту новую, прекрасную жизнь.

После того, как были выпиты чай и брага и гости, поблагодарив хозяев, разошлись, Газинур побежал в правление. Там сидела, перебрасывая костяшки счётов, одна Альфия.

– Ну как, Альфия, довела уже доход колхоза до миллиона? – спросил Газинур, тихонько подойдя к столу.

Альфия, увидев перед собой одетого по-городскому Газинура, растерянно воскликнула:

– Мамочки, Газинур-абы приехал!

Сжав её узкую ладонь обеими руками и сильно встряхивая, Газинур заговорил:

– Вот обещал, что приеду к твоей свадьбе, и приехал. А ты похорошела, как бы не сглазить. Ну, когда же свадьба?

– Да ну тебя, Газинур-абы! Ты, оказывается, всё такой же шутник.

– Эка, хватился! С её свадьбы прошло уже пять прошлых лет… Опоздал, парень, – прогудел вышедший из соседней комнаты Ханафи, лихо покручивая свой чёрный ус. – У неё сынок скоро с тебя будет. Здравствуй, Газинур!

Газинур бросился навстречу Ханафи, метнув мимоходом взгляд шутливого укора на зардевшуюся Альфию.

– Здравствуй, Ханафи-абы!

Ханафи обнял парня за плечи, потом немного отодвинул от себя, оглядел с ног до головы и сказал:

– О-го! Видать, городской хлеб на пользу пошёл.

– Лесной воздух, – поправил Газинур.

– Ладно, пусть будет лесной воздух. Как, Альфия, найдём ему невесту или нет?

– Извёл вконец Миннури, пожелтела даже вся, словно луковица, – сказала Альфия.

– Если как ты пожелтела, Альфия, беда поправимая…

– Сам увидишь, – сказала Альфия многозначительно. – А будешь много разъезжать по чужим краям, так и…

– Ну и злючка ты стала, Альфия, раньше совсем не такая была, – не дал ей договорить Газинур. – Муж-то кто? Ну, чего в пол уставилась? Смотри-ка, Ханафи-абы, замуж выходить не постыдилась, а мужа назвать, так стыдится.

– Чего мне стыдиться… Друг твой…

– Хашим-коротыш? Ну ладно, ладно, Альфия, не смущайся. Готовь «голубиного молока»[20], в гости приду.

В этот день Газинур обошёл всё колхозное хозяйство, проведал Гарафи-абзы, Хашима, зашёл и к Салиму. Забежал даже к Газзану, но не застал его дома. Вечером они с председателем ездили осматривать поля. На обратном пути Газинур сказал, что хотел бы пока поработать на старом месте, около коней. Ханафи не возражал.

– Что ж, поработай, а то Сабиру-бабаю трудно приходится, – сказал он.

Газинур поспешил к конюшням.

– Вижу, сердце твоё по-прежнему беспокойное, – встретил его орудовавший метлой Сабир-бабай.

– Горбатого могила исправит, – засмеялся Газинур. – Эх, Сабир-бабай, знал бы ты, как соскучился я по колхозу! Нет, больше уж я никуда не поеду!

– Что, иль плохо было?

В глазах Газинура отразилось недоумение.

– Разве я об этом говорю, Сабир-бабай!.. Совсем там не плохо, там даже просто хорошо. И люди там очень хорошие. Но я, знаешь, о чём мечтаю? Сделать свой колхоз таким же, как город. Вот построим электростанцию, и всё у нас изменится. Я уж немного поучился электрическому делу.

– Там обучали, что ли, Газинур?

– Там… – Перед глазами Газинура встали Карп Васильевич, кудрявый Володя Бушуев, Катя с её чуточку печальными глазами, её отец, парторг Павел Иванович. Припомнилось ему совещание передовиков, и, глубоко вздохнув, он повторил: – А как же, многому обучали! Теперь у нас не должно быть незнаек. Жизнь теперь движется вперёд быстро, а кто отстаёт, тому на пятки наступают.

– Умное слово ты говоришь, Газинур.

К вечеру Газинур везде побывал, всё посмотрел, только Миннури ещё не видел. Но где только заходила о ней речь, он тотчас навострял уши. После многозначительно оборванной фразы Альфии он было сразу же собрался к Миннури, но, подумав, сдержал себя: зачем давать повод разным толкам?

Не принято в татарской деревне, чтобы парень приходил среди бела дня в дом к девушке. Издавна повелось, что парни и девушки встречаются обычно где-нибудь у ручья, на вечеринке и лишь ночью – в доме девушки, тайно от родителей. Повелось это с тех старых суровых времён, когда обменяться словом с мужчиной считалось для девушки тягчайшим позором и отцы ревниво дни и ночи напролёт стерегли окошки своих дочерей. Немало палок переломали тогда старики на спинах влюблённых. Давно уже парни и девушки свободно встречаются и на работе, и в клубе, и на улице, давно успокоились отцы, а парни и посейчас приходят к своим возлюбленным, когда сядет солнце и взойдёт луна.

Газинур хоть и пообтесался на стороне, а в таких делах оставался ещё деревенским парнем, придерживался старых обычаев.

Он решил, что пойдёт к Миннури, когда стемнеет, а пока, подозвав Халика, спросил его будто невзначай:

– Ну, сорванец, как твоя Миннури-апа поживает? Из парней кто ходит к ней?

Халик, конечно, был в курсе сердечных дел всех колхозных девушек, в том числе и Миннури. Но, будучи не менее хитрым, чем брат, не сразу развязал мешочек с секретами.

– Ходят, правда, к Миннури-апа сваты, да она всех отсылает обратно. А как встретит меня – непременно спросит: «Нет ли писем от Газинура?» Ещё конфеткой угостит иногда. А то шутит: «Сядь, говорит, каеныш[21], душенька, рядом, дай поцелую тебя разок». А сама и не думает целовать, смеётся только. Колючая, как шиповник.

– Её и сейчас зовут цветком шиповника?

– Сейчас больше крапивой обзывают.

Газинур громко расхохотался, и на сердце у него стало спокойнее. Да, видно, рановато было успокаиваться.

Только стемнело, в дом набралось полно молодёжи – все друзья-приятели. Песня сменяла песню. Сидели долго и, конечно, не за сухим столом. Но Газинур либо незаметно отставлял свою рюмку, либо, нарочно морщась, пил вместо водки воду, – все его мысли были вокруг Миннури.

– Разве в клубе сегодня ничего нет? – потеряв наконец терпение, спросил он товарищей.

– Вчера картину