Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Что ты тут возишься, трубочист? – делая вид, что поражена его присутствием, спросила Миннури. – Вот увидит Николай Михайлович, попадёт тебе.

Исполненный гордой радости, Газинур довольно подмигнул девушке.

– Может, прежде я тебя крапивой огрею – не ходи без спросу в машинное отделение. Не знаешь разве, что посторонним вход сюда воспрещён?

– Ой, мамочки мои! – прыснула со смеху Миннури. – Какой строгий! Да ты хоть что-нибудь смыслишь в этой машине?

– Если бы не понимал, не поставили бы сюда, Миннури, душенька моя!

Газинур подошёл вплотную к девушке и озорно пропел ей на ухо:

Не входи в быстрину Ак-Идели, джаным,

Доверяться не надо холодной волне.

Отойди, не шути ты и с сердцем моим:

Можешь вспыхнуть, сгореть в его жарком огне.

Миннури, быстро оглядевшись по сторонам, в тон Газинуру, тоже песней, вполголоса ответила:

Кто мне алое даст, тем, подобно огню,

Будет алое в дар – им цветистого нет.

Ни пред кем я своей головы не склоню.

Тот, кто дерзок, получит и дерзкий ответ.

Газинур протянул руку, чтобы привлечь девушку к себе, но Миннури выскользнула из его рук, шаловливо погрозила пальцем и исчезла.

Хотя Миннури шутила, чтобы Газинур ждал со свадьбой до красного снега, но они не дождались и белого и поженились задолго до зимы, как только закончилась молотьба.

Ранним утром Газинур запряг в тарантас вороного в белых чулках Чаптара и лихо подкатил к воротам невесты. Принарядившаяся, в новой жакетке, красиво повязанная белой с длинной бахромой шалью, Миннури уже ждала его. Провожать её вышли жена Гали-абзы Галима-джинги и Альфия.

Нетерпеливый Чаптар взял с места, едва Миннури успела опуститься на подушки тарантаса, а Галима-джинги и Альфия долго ещё махали вслед, желая счастливого пути.

– Кого это вы провожаете, ахирэт[23]? – спросила Галиму вышедшая по воду соседка. – Гость, что ли, приезжал из Бугульмы?

– Да нет, – отвечала Галима-джинги, смахивая слезу. – Миннури поехала с Газинуром в загс в Бугульму.

А вечером у Гафиатуллы-бабая собрался полон дом гостей. На самом почётном месте сидели Гали-абзы, Галима-апа и председатель Ханафи. Рядом с Гали-абзы – молодые, за ними – Сабир-бабай с дедом Галяком, бригадир Габдулла, Гарафи-абзы с Бибигайшой-джинги и другие почтенные гости. Хашим с Альфиёй сидели среди молодёжи, по другую сторону стола. Гафиатулла-бабай с подстриженной ради такого торжественного случая бородкой, Мисбах в белой с вышитым воротом рубахе и Шамсинур-джинги стоя прислуживали гостям.

Пора уже было открывать торжественный ужин. Все в ожидании смотрели на Гали-абзы и Ханафи. Наконец Гали-абзы поднялся и с улыбкой произнёс:

– Пусть эту свадьбу откроет самый старший в нашем колхозе – дедушка Галяк. Старикам почёт!

Сидевший в центре, красуясь своей белой бородой, дед Галяк весь просиял, будто полная луна, и солидно прокашлялся.

– За свою жизнь, – начал он, поглаживая свою круглую седую бороду, – перевидел я много свадеб – многолюдных и скромных, весёлых, шумных и печальных. Был и дружкой, и сватом, помогал, бывало, и девушек похищать. Однажды… Ну, об этом расскажу в другой раз… Много-много повидал ваш старый дед, однако на красной свадьбе бывать не приходилось. Теперь довелось вот и это счастье испытать: быть почётным гостем на красной свадьбе. И пусть она будет не последняя. Нуте-ка, миряне, не будем томить гостей излишним ожиданием, начнём нашу свадьбу. Пожелаем же молодым счастливой жизни!

Дед Галяк взял своей бурой, иссохшей рукой с набухшими венами полный до краёв стакан с мёдом.

Если петь заставишь, я спою.

Заворкую, коль прикажешь ворковать.

Ради сватов дорогих и жизнь свою,

А не только песню я готов отдать. Эх!

Он выпил до дна и, вытирая усы и бороду полотенцем с ткаными красными концами, добавил:

– Ого!.. Есть ещё порох у вашего деда Галяка.

Гости сразу оживились, загомонили. Сыпались всё новые поздравления и пожелания благополучной, счастливой жизни. Председатель Ханафи, подкручивая свой чёрный ус, пожелал молодым вырастить хороших работников для колхоза. Газинур с Миннури сидели смущённые, низко опустив головы.

Но настоящее веселье началось после того, как разошлись старики и за столом осталась одна молодёжь. Весёлый смех, песни не умолкали ни на минуту.

Салим тоже пришёл на свадьбу и держался как будто спокойно, больше всех смеялся и пел. Но человеку, видевшему, как потемнели его ввалившиеся глаза, нетрудно было догадаться, какая буря бушевала в его душе, как нестерпимо жёг ему сердце огонь ревности. Он не сводил лихорадочно блестевших глаз с Миннури. Этот взгляд чувствовал и Газинур, и, ещё больше, Миннури, но оба делали вид, что ничего не замечают, – слишком хорошо было им сегодня, и не хотелось замечать ничего, что могло омрачить их счастье.

Дружка Газинура и распорядитель вечера Хашим время от времени подходил к Салиму и что-то шептал ему на ухо. Он очень боялся, как бы Салим не наделал шуму, как в прошлый раз, и не испортил свадьбы. Но сегодня водка будто не действовала на Салима, хотя он пил больше других.

– Эх, Хашим, ты что, водой, что ли, водку разбавил? – кричал он после каждой рюмки. – Ты Газинурова добра не жалей!

Потом Салим запел. Он пел, прислонившись к стене, закрыв глаза и забыв, видимо, о присутствующих. Пел он негромко, с надрывом:

Не спросил я, какова цена.

Целый ящик яблок я купил…

Знал, что мне она не суждена,

Та, которую всегда любил.

Ты в ручье платок стирала свой,

И журчала весело вода…

Та, кого люблю я всей душой,

Не уйдёт из сердца никогда.

Какая-то женщина на кухне даже вздохнула и участливо произнесла:

– Эх, бедняга! И чего уж так страдать, больше девушек в колхозе нет, что ли?

Чёрные глаза Газинура сверкнули, дыхание участилось. Миннури сжала его руку и не выпускала до тех пор, пока разрыдавшегося Салима не вывели из избы.

Потом, словно отвечая всем, запела:

Эх, твой медный самовар бурливый —

Из трубы летит огонь и дым…

Много есть пригожих и красивых,

А такой, кого люблю, – один!

Рыдания Салима пробудили в душе Газинура неприятное чувство. Он не понимал, как можно потерять свою мужскую гордость. «Скулит, как щенок под дождём», – подумал он с досадой.

Но когда он услышал ответ Миннури, испорченного настроения как не бывало.

На