Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

В чистом поле много рыжих лис…

Мы, джаным, друг друга не обманем —

Впереди у нас с тобой вся жизнь! —

подхватил он песню любимой.

Гости разошлись поздно. Газинур протянул вперёд руки, зовя свою дикую розу. Склонив голову набок и кокетливо вскинув глаза, Миннури мгновение смотрела на него в нерешительности. Вдруг щёки её будто охватило пламенем, она бросилась к Газинуру и вложила обе свои руки в его.

– Голубка моя белая, вот мы и вместе! – прошептал Газинур и привлёк её к себе.

XX

Дом у старого Гафиатуллы был небольшой, и Газинур вскоре после женитьбы, с согласия родителей, отделился от них. Соседний дом справа пустовал – хозяева его уехали. Этот дом они и купили.

– Наши каменные палаты! – пошутил Газинур, открывая дверь низенького с подслеповатыми оконцами домишки, обмазанного снаружи и изнутри глиной. – Со счастливой ноги, товарищ Газинур! – с подчёркнутой серьёзностью сказал он самому себе, переступая порог своего нового жилища, и положил на непокрытый стол каравай хлеба, с которым, по старому обычаю, проводил его отец. Он проделал всё это с беспечной, почти мальчишеской радостью.

Миннури, войдя в затхлый, запущенный домишко, растерялась. Лицо её померкло – так поразил её жалкий вид её будущего жилища после хотя небольшого, но обжитого дома свёкра и особенно после светлого, опрятного, по-деревенски богатого дома Гали-абзы.

Газинур тотчас заметил, как опечалилась его подруга.

– Никак ты уже и загрустила у меня, Миннури-джаным? – Он нежно обнял жену за плечи. – Эх, моя дикая розочка, пусть тебя не смущают наши маленькие окна – они смотрят в большой мир. Дед Галяк говорит: «Не гнездо красит сокола, а сокол гнездо». Годика через два, если дела в колхозе пойдут хорошо, мы с тобой такой дом-пятистенку поставим – загляденье… С большущими окнами!

Чёрные глаза Миннури постепенно снова засветились улыбкой. Лишь в самой глубине их, словно далеко ушедшая тучка миновавшей грозы, ещё оставалась лёгкая тень раздумья.

– Ах ты, мой смелый сокол! – сказала она с ласковой иронией и тут же засучила рукава. – Беги за водой. Попроси у кладовщика немного мелу. Пока не побелю, не отмою всё дочиста, в дом не пущу.

– Слушаюсь, розочка моя, бегу! – и, гремя вёдрами, Газинур помчался к колодцу.

С улицы донеслось до Миннури, как он крикнул кому-то:

– Приходите к нам на новоселье!

Миннури невольно улыбнулась такому преждевременному гостеприимству. Ей больше всего и нравилась в нём эта мальчишеская подвижность, эта живость и лёгкость характера, умение жить не унывая, как бы трудно ни складывались обстоятельства.

Миннури росла сиротой, у неё не было родного дома. Но даже птица свивает себе гнездо. Миннури никогда не мечтала попасть на готовенькое, она знала, что придётся создавать и дом, и всё в доме собственным трудом. Иногда ей становилось от этого чуточку грустно, но грусть эта рассеивалась так же быстро, как утренний туман. Она ведь тоже не любила отступать перед трудностями, да и работы не боялась. Где бы она ни была, что бы ни делала, с губ её, как и у Газинура, не сходила песня.

Когда Газинур вернулся с двумя вёдрами воды, Миннури, босая, в стареньком тёмном платье, повязав голову ситцевым платком, снимала паутину в углах.

– Кого это ты приглашал на новоселье? – спросила она. – Надо же сначала дом привести в порядок, чтобы можно было войти человеку…

Летний день длинный, но пока дом побелили изнутри и снаружи, пока мыли окна и полы, незаметно и вечер наступил. В эту ночь Газинур и Миннури спали в сенях.

На другой день Газинур чуть свет ушёл к лошадям и вернулся лишь к полудню.

– Сними фартук, вытри ноги, вымой руки, тогда входи. Вода и мыло во дворе, полотенце там же, – выглянув в окно, командовала с улыбкой Миннури.

В точности исполнив всё, как было велено, Газинур переступил наконец порог своего нового дома и, ошеломлённый, застыл в дверях.

Чисто выбеленные стены были украшены полотенцами с красными ткаными концами. Напротив двери вместо ковра висела белая вышитая скатерть. Отмытый пол блестел, словно янтарный, постель опрятно застлана, подушки взбиты. На стене зеркало с наброшенным на него тканым полотенцем. На подоконнике бальзамин в цвету, фуксии, за ними колышутся белые марлевые занавески. На расписанном яркими цветами подносе шумит самовар.

Миннури, подбоченившись, стояла у печки, весьма довольная результатами своих трудов.

– Постой, постой, я не ошибся часом? Это что, дом шадривого Газинура? – посмеивался он.

– Ну, ну, не делай сладкие глаза, словно кошка, нализавшаяся масла.

– Говорят же, что у ловкой хозяйки и на снегу котёл вскипит. Верно, оказывается! – и, подойдя к Миннури, Газинур крепко расцеловал её.

Настала зима. Ребятишки целыми днями катались на санках, на лыжах. А взрослые с утра до вечера трудились на полях, задерживая снег. Газинур с молодой женой тоже ходил на поля. Газинур работает без рукавиц, они торчат у него за поясом. Он в телогрейке и стёганых штанах, в валенках, шапка лихо сдвинута набекрень.

– Эй, Гарафи-абзы, отстаёте! – кричит он в одну сторону. – Девчата, придётся брать вас на буксир! – тут же поворачивается он в другую. – Гюльназира, душенька, ты ведь не перину готовишь своему жениху, живее пошевеливайся! – подзадоривает он чуть отстающую девушку.

Вот он оторвался на минуту от работы и, опёршись на черенок лопаты, всматривается в даль. По полю вихрится позёмка, будто развевается грива невидимого белого скакуна. Газинур запевает песню, а взгляд его ищет среди женщин Миннури.

Миннури беременна. Её никто не посылает на полевые работы, но она не хочет отставать от других. Бригадир Габдулла даже сердится на неё:

– Из-за тебя мне от людей проходу нет, Миннури. Особенно женщины, рта не дают раскрыть… «Неужели, говорят, людей в колхозе не стало, что ты посылаешь беременную женщину в поле?» Сколько я тебя просил: «Оставайся на ферме…» Нет, своевольничаешь. Куда Газинур, туда и ты. Боишься, что его украдут, что ли?!

Газинур долго сдерживает себя, но в конце концов всё же подходит к Миннури, берёт из её рук лопату и тихо, чтобы никто не услышал, говорит:

– Ты бы немного поостереглась, Миннури. Тебе ведь нельзя поднимать тяжести.

– А я и не поднимаю… Снег разве тяжёлый? – улыбается Миннури обветренными губами.

Вернувшись домой, пообедав и отдохнув немного, они идут в клуб. Газинур углубляется в газеты. Оторвавшись от заинтересовавшей его статьи, он вскидывает глаза на Миннури – она читает вслух газету собравшимся. На короткое мгновение, когда Миннури после точки переводит дыхание, взгляды