Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

В одни ворота этого высокого и длинного сарая одна за другой непрерывным потоком въезжают гружённые снопами телеги, а в противоположные выезжают подводы и автомашины, гружённые зерном. И только вечером, когда молотилка перестаёт работать, голуби безбоязненно возвращаются в свои потеплевшие от насевшей за день пыли гнёзда и начинают нежно ворковать. Но сегодня, несмотря на приближение ночи, молотилка в крытом гумне не собирается останавливаться. Некоторое время голуби недоумённо посматривают бисеринками своих глаз на грозно шумящий сарай, взмывают вверх, пробуют опуститься на крышу гумна, но, почувствовав её содрогание, тревожно снимаются и стремительно уносятся по направлению к деревне. Под лучами заходящего солнца ослепительно посверкивают их белые подкрылья, на крутом развороте они кажутся совсем серебряными.

Голуби – признак изобильной жизни. В прежние времена, в голодные годы, их, бывало, и вовсе не увидишь, теперь же эта самая безвредная, прекрасная птица стаями летает над колхозом. Особенно много голубей у колхозного тока. Их здесь никто не трогает, и они настолько привыкли к людям, что опускаются на землю и ходят почти у самых ног, как цыплята.

Из Бугульмы вернулись подводы, возившие туда хлеб для сдачи государству. С передней, что была запряжена рыжей, будто нарочно меченной по лбу белой полоской лошадью, соскочил Газинур и побежал на гудящее гумно. Среди десятков женщин и девушек, работающих у молотилки, его глаза искали Миннури. В белых нарукавниках, опустив посеревший от пыли платок на самые глаза, Миннури подавала снопы в бешено вращающийся барабан.

Ловкими движениями берёт она развязанный сноп и подсовывает его под барабан. Миннури работает быстро и легко, будто играя. Газинур любуется сноровкой своей возлюбленной.

А Миннури уже заметила Газинура.

– Что так скоро вернулся, мой рябенький? Уж не по дороге ли где свалил? – говорит она с задиристым смешком.

– Бугульминский элеватор на эти дни поближе к нам передвинули, – не моргнув, отвечает Газинур и уже так, чтобы слышали все, кричит: – Медленно пошевеливаетесь, девчата! Последние мешки забираем!

Газинур взваливает на плечи пятипудовый мешок, бежит к телеге, потом так же бегом возвращается обратно и, хотя из-за шума разговаривать почти невозможно, ухитряется рассмешить по пути девушек: то шутку бросит, то подмигнёт какой-нибудь, то бровью поведёт – и снова, взвалив на плечи тяжёлый мешок, бежит к телеге. Крутившийся волчком от темна до темна, а иногда даже глубокой ночью меривший расстояние от «Красногвардейца» до Бугульмы и обратно, Газинур не любил подавать виду, что устал, если даже и в самом деле валился с ног. Особенно подтягивался он, когда знал, что за ним следит внимательным взглядом его дикая розочка. Только попади на её острый язычок! Не посмотрит, что любимый.

Когда два десятка подвод были нагружены, Ханафи пересчитал мешки и, сделав ещё одну пометку в своём блокнотике, поднял руку, давая знак двигаться.

– Счастливого пути, джигиты! Долго не задерживайтесь: «Заря» и «Тигез басу» обгоняют, – подзадорил он. А сам посмеивался себе в усы: «Попотеть им придётся, пока обгонят!»

От «Красногвардейца» до Бугульмы восемнадцать километров, туда и обратно – тридцать шесть. Выехавшие с закатом солнца подводы возвратятся только ночью. Но об этом сейчас никто не думает. В горячую пору уборочной колхоз привык работать, не считаясь со временем. И всё же влюблённые всегда найдут удобную минуту и укромное местечко, чтобы увидеться и поговорить.

Газинур и его товарищи возвратились поздно ночью. Отвели измученных лошадей, запрягли новых. Как раз в это время и ослаб у молотилки ремень. Миннури тотчас подбежала к Газинуру, который стоял у нагруженной телеги в ожидании, пока нагрузят остальные подводы. Газинур взял Миннури за руку и повёл за высокую скирду. Миннури с наслаждением опустилась в мягкую свежую солому, сдёрнула с головы пропылившийся платок. В темноте лица её не было видно, поблёскивали лишь зубы да глаза.

– Устала? – спросил Газинур, присев возле на корточки.

– Устала… Нет сил руки поднять, – созналась Миннури и тут же рассмеялась. – До свадьбы отдохну ещё.

– А когда же свадьбу-то справим, Миннури? Скажи, когда?..

Закинув руки за голову, Миннури ответила нехотя:

– Когда красный снег выпадет…

С подвод засвистели.

– Зовут, пора ехать, – произнёс Газинур и сильно сжал Миннури руку. – Измучила ты меня вконец, колючая моя…

– Ты меня два года мучил – я ждала. А теперь несколько недель не можешь подождать?

– Недель?.. Значит, сразу после уборочной?

– Говорю, когда красный снег выпадет…

Вторично раздался свист, на этот раз более резкий, нетерпеливый.

– Я пошёл, – заторопился Газинур, поцеловал Миннури в щёку и убежал.

Миннури посмотрела ему вслед растерянно-счастливыми глазами, медленно прикрыла веки и приникла разгоревшейся щекой к мягкой прохладной соломе.

Так пролежала она минуты две-три, не больше. Но за это короткое время она, словно окунувшись в приятно-тёплую, ласковую воду, успела сладко вздремнуть и даже увидеть сон. Будто летят они с Газинуром на самолёте и им видна не только Татария и соседняя Башкирия, но и весь Советский Союз. И по всей стране, от края до края, собирают люди урожай. Везде высятся золотые вороха зерна, они выше гор.

– Смотри, Газинур, – будто бы говорит Миннури, держа любимого за руку, – как богата наша страна!

Всё дальше, всё выше летят они. Кругом так светло, так просторно, так празднично. На небе ни облачка… Откуда-то звучит песня. Радостная, весёлая. И на гармони играют…

Миннури поднимает веки и вскакивает. Собственное тело кажется ей лёгким-лёгким, будто она ещё вся в полёте. Сон уже окончательно развеялся, а душа ещё окрылена впечатлениями этого удивительного сна. С большака действительно доносится песня Газинура:

Полями прогуляться мне бы,

Лугами, где цветы цветут!

Дорогу дайте, – с новым хлебом

Обозы красные идут!

Загудела молотилка. Завязывая на ходу платок, Миннури побежала на гумно…

Утром председатель подозвал только что вернувшегося из Бугульмы Газинура:

– Подводу сдашь Валиахмету, а сам займёшь позицию у движка. Назначаю тебя помощником к Николаю Михайловичу.

– Меня? Помощником машиниста?.. – обрадованно переспросил Газинур.

– Приказы не повторяют.

Ханафи резко повернулся и пошёл к весам, где девушки вёдрами черпали из золотого вороха зерно и ссыпали его в мешки.

Весть о том, что Газинура перевели в «помощники машиниста», быстро облетела всё гумно. Миннури хотелось одним глазком взглянуть на своего «рябенького». Но барабан молотилки был ненасытен: где тут отлучиться, когда Миннури не могла урвать секунды, чтобы поправить выбившиеся из-под платка волосы! Она едва дождалась перерыва на обед. По дороге домой Миннури будто случайно заглянула в душное, пропахшее керосином и согретым маслом помещение машинного отделения. Из-за машины показался весь в масле, с засученными по