Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Небо чистое, без единого облачка, голубое, лёгкое – совсем как праздничная косынка Миннури. Приутихшая было в пору горячей работы тоска по родным местам с новой силой овладела Газинуром. Он опустил глаза на подснежник.

– Весна, весна ведь наступила, парень! – медленно повторил он.

Как раз в этот момент и появился возле него Павел Иванович. Он ещё издали увидел задумавшегося над цветком Газинура и шёл сейчас, улыбаясь лукаво и вместе ласково.

– Как дела, Газинур? – протянул он ему руку. – Подснежник нашёл? Весна, говоришь, наступила?

– Наступила, оказывается, Павел Иванович. Стою вот и удивляюсь.

– А душа рвётся домой, да?

Газинур не смог уловить по смеющемуся лицу парторга, как он к этому относится. Он перевёл взгляд на торчавшую из кармана Павла Ивановича «Правду» и заключил: «Проводил, видно, беседы в бригадах и теперь возвращается».

– Ну как, рвётся или нет? – не отставал Павел Иванович и кивнул на цветок в руке Газинура. – Я вот напал в лесу на целую полянку подснежников и ни одного не сорвал, а ты один-единственный увидел – и не можешь оторваться, Володя Бушуев – тот тебя обогнал, целый букет тащит.

Газинур рассмеялся.

– Вы, Павел Иванович, вроде нашего Ходжи Насреддина, издалека ведёте. Сразу и не догадаешься.

Помолчав немного, Павел Иванович продолжал:

– Ну что ж, Газинур, пора, пора тебе домой. И то, небось, извелась Миннури, поджидая тебя. Не будем больше мучить её. Работы в лесу сейчас поубавится. Езжай!.. Сыграешь свадьбу, а к зиме, если надумаете, милости просим парочкой. Работы на обоих хватит. – Он положил руку на крепкое плечо Газинура. – Золотое времечко переживаешь, Газинур. Торопись, друг, вези своей Миннури счастье. Молодость дважды не приходит.

С этого дня Газинур начал собираться в дорогу.

XVIII

Когда Газинур подъезжал к «Красногвардейцу», было за полдень. На дворе стоял май. Увидев с горки привольно раскинувшийся в ложбине любимый свой колхоз, Газинур соскочил с телеги, да так и замер на гребне холма, там, где стоял теперь новенький ветряной двигатель. Долго любовался он решётчатой башней двигателя, его блестевшими под солнцем серебристыми крыльями. Когда он уезжал, этот сереброкрылый двигатель был ещё только мечтой!

Газинур слышал от стариков, что человеку, долгое время прожившему на стороне, побывавшему в больших городах, своя деревня всегда кажется и меньше и беднее, словно бы постаревшей.

Увидев свой колхоз после более чем двухлетнего отсутствия, Газинур тоже был охвачен недоумением. Но оно было совсем другого порядка. Почти голые в пору его отъезда дворы сейчас утопали в зелени. В огороженных решётчатыми заборами садах стояли в пышном цвету молоденькие яблони, черёмуха, вишня. Из лощины тянуло ароматом цветущих садов. Да разве дело только в садах!

Закинув голову, Газинур ещё раз оглядывает ветряной двигатель, потом его светящиеся радостью глаза устремляются на достроенное уже без него здание маслобойни, пробегают по новым корпусам ферм. Он переносит свой взгляд на свежий сруб – по письмам он знает, что это новый амбар для зерна. Затем взгляд его останавливается на крытом гумне, возвышающемся на вершине противоположного холма, оттуда переходит на здание мельницы, стоящей неподалёку, на хозяйственные строения возле амбаров, которые перед его отъездом только ещё начали сооружать. Но что это? Откуда это доносится так хорошо знакомый теперь Газинуру протяжный, звенящий звук – то загудит басовито, то, взвизгнув, замрёт на предельно высокой ноте? Постойте-ка, да это же звук круглой пилы! В колхозе – круглая пила!.. Но чем же они приводят её в движение? Значит, у колхоза есть и движок? Конечно, есть! Чу, вон слышен его своеобразный низкий гул. Но почему же об этом ничего не было в письмах?!

Газинур смахивает со щеки слезу и ищет глазами свой дом. Его не узнать, сад так разросся, что из-за зелени даже окон не видно.

Посреди улицы, на молодой травке, расположилась стайка гусят. Девушка в белом передничке и в повязанном концами назад белом платке сняла ведро с колодезного журавля и помахала рукой другой девушке, что стоит в дверях правления в таком же передничке и платке. Кто же это? Та, что стоит в дверях правления, не Альфия ли?

Со стороны Исакова, поблёскивая на солнце фарами, идёт грузовая машина. Девушка, стоявшая в дверях правления, повернувшись в ту сторону, некоторое время вглядывается в неё и вмиг исчезает в дверях. Улыбнувшись рассеянной улыбкой торопливости девушки, Газинур ищет глазами окна Миннури, – занавески на них, как обычно, задёрнуты.

«Миннури, Миннури! Моя дикая розочка! Чувствуешь ли ты, как близко твоё счастье?»

Газинур не выдерживает, вытянувшись во весь рост, он вдыхает всей грудью сладкий воздух родного колхоза, и из его переполненного сердца вырывается песня:

Не знаю, кто шил мне рубашку до самой зари,

Кто ворот кроил, кто к рубашке приладил рукав?

Кто имя прекрасное выбрал тебе, Миннури?

Кто мог оторваться, впервые тебя увидав?

Вдруг он замолкает и со всех ног устремляется вниз, подпрыгивая, как разыгравшийся жеребёнок.

Газинур не сообщил о своём приезде, и дома его никто не ждал.

Толкнув калитку, Газинур вбежал во двор. Он увидел отца в саду. Несмотря на то, что май стоял жаркий, на Гафиатулле-бабае была шапка-ушанка, тёплая старая тужурка, а поверх неё фартук. Держа в руках железную лопату и, по обыкновению, бормоча что-то себе под нос, он рыхлил землю под кустами смородины.

Ухватившись за плетень и подавшись всем телом вперёд, Газинур не отрывал от него глаз. Его переполняла любовь к старику отцу, вся жизнь которого прошла в неустанном труде.

– Отец! – вырвалось у Газинура, совсем как в детстве.

И, опрометью перемахнув через низкий плетень, он подбежал к отцу. Не ожидавший увидеть сына Гафиатулла-бабай выронил из рук лопату, да так и застыл, жадно вбирая открытым ртом воздух. Вдруг он часто-часто заморгал редкими, старческими ресницами.

– Газинур мой! – вымолвил старик, потянувшись дрожащими руками к сыну. – Ты ли это, сынок?! Тебя ли я вижу, дитя моё?!

Газинур бросился к нему в объятия и, как бывало в детстве, крепко прижался головой к отцовской груди. Отец целовал сына в лоб, гладил своей широкой ладонью его отросшие волосы и всё повторял:

– Газинур мой… Газинур мой… Неужели я дождался этого дня и снова вижу тебя?

Халик сидел дома и что-то усердно строгал перочинным ножом. Увидев вошедшего брата, он вскочил с места, закричал что было силы: «Мама! Брат приехал!» – и повис у Газинура на шее.