Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

него ушла. Женщине нужен кормилец и защитник. А Яков Афанасьич – мужик хоть и в годах, а выглядит моложаво и статно. Серьёзный, работящий мужчина. За что ни возьмётся, всё у него ладно да складно выходит.

– Тьфу на вас, баб! Мозгов, что у кур! Да разве можно так? Ведь это совсем не по-человечьи! А вам бы лишь «ладно да складно»!

Василий сплюнул на пол и брезгливо вытер рот ладонью. Иринушка снова пожала плечами, лицо у неё сделалось обиженным.

– Не знаю, Вася. По-разному в жизни бывает, всего нам не выведать, как и что там у них было. А со стороны судить всегда просто!

Василий подошёл к жене, схватил её за плечо и крепко сжал. Иринушка ахнула от боли.

– То есть, если к тебе мой отец сейчас пришёл бы с таким же предложением, ты бы тоже меня на него променяла? У него ведь и дом покрепче нашего и добра всякого побольше!

– Да что ты, Васенька! Я ведь люблю тебя! Ни на кого бы тебя не променяла, родненький ты мой! Не переворачивай всё с ног на голову!

Иринушка прильнула к мужу и принялась целовать его горячие щёки. Он обнял её крепко, уткнулся в волосы и проговорил еле слышно:

– Уж больно переменчива ваша бабская любовь. Сегодня она есть, а завтра ветром сдуло.

Иринушка ничего не ответила. Она бросила взгляд на дочь и, убедившись, что та крепко спит, задула лучину, скинула с себя сорочку и повела мужа за собой в постель.

* * *

Ведьмино зелье подействовало. Василиса успокоилась. Она больше не квакала, не прыгала по дому, точно жаба. Иринушка не могла нарадоваться этой перемене, поначалу ей даже не верилось в такое чудо, и она то и дело заглядывала на печь – проверяла, там ли дочь, не сбежала ли снова.

Василиса вновь стала тихой и смирной. Она, как раньше, сидела целыми днями на печи и лишь изредка спускалась с неё – попить воды да справить нужду. Василий по вечерам удивлённо смотрел на жену.

– Чудеса, да и только! А я ведь думал, что наша дочка навсегда бесноватой дурочкой останется!

– Вот видишь, помогло зелье, которое Матрёна дала! А ты не верил, ругался! Мало ли чего у этой Матрёны в жизни было. Это не наше с тобой дело. Главное, что она нашей доченьке помогла. Я ей за это век должна буду…

Иринушка покрутила в руках маленький пузырёк и аккуратно поставила его на подоконник.

– Что и вправду всего одна капля помогает?

– Да, Васенька! Одна капля лечит, две – сон беспробудный нагоняют, а три капли и вовсе погибель несут, – тихо проговорила Иринушка.

– Да, чудеса… – протянул Василий, подойдя к печи.

Он протянул руку и погладил Василису по голове. Девочка крепко спала и даже не пошевелилась от его прикосновения.

* * *

Следующим вечером Василий зашёл в дом и громко позвал:

– Василиска! А ну, поди сюда!

Девочка испуганно высунулась с печи.

– Давай-давай, спускайся, не боись!

Неуверенно спустив худые ножки с печи, Василиса встала на лавку, неуклюже сползла на пол и подошла к отцу. Василий широко улыбнулся, распахнул полы фуфайки и достал из-под неё маленький пушистый комочек рыжего цвета. Иринушка подошла к мужу и удивлённо ахнула.

– Ой, кто это? – спросила девочка, и лицо её оживилось, расплылось в счастливой улыбке.

– Котёнок! – смеясь, воскликнул Василий.

Василиса смотрела то на отца, то на мать, глаза её стали влажными от слёз. Котёнок испуганно озирался по сторонам и жалобно мяукал.

– Неужто живой? – прошептала Василиса, прижав ладони к груди.

– Живой, конечно! – ответил отец. – Корми, заботься о нём, дочка. Он ещё очень мал, ему уход нужен.

Василиса взяла в руки котёнка, погладила его и прижала пушистое тельце к груди.

– Какой же он мягкий, папа! – радостно проговорила она.

– Да, мягкий, пушистый, получше твоих жаб будет!

Иринушка плеснула в чашку молока, добавила хлебного мякиша и поставила чашку на пол.

– Ох, Вася! Только котёнка нам не хватало! – вздохнула она.

– Не хватало, жена! Не хватало! – воскликнул Василий. – Пусть Василиска пока с ним возится. Вырастет он, мышей будет ловить. Каждую зиму мыши под полом скребут. Спасу от них нет! А так – и Василиска рада, и нам хорошо.

Иринушка не стала возражать мужу. Она смотрела, как дочь ласково гладит котёнка по мохнатой мордочке и что-то шепчет ему на ухо, личико её при этом светится от счастья.

– А знаешь, ты прав, Вася, вон она какая счастливая сидит! – тихо сказала она, повернувшись к мужу. – А ещё, говорят, кошки нечистую силу из дома прогоняют. Не знаю только, правда то или нет.

Василий усмехнулся и махнул на Иринушку рукой.

* * *

Через несколько дней котёнок пропал – выскочил утром на улицу и больше не вернулся. Его поиски не увенчались успехом.

– Не плачь, дочка, нагуляется и придёт. Кому нужен твой Рыжик? Тут у всех своих котят полно!

Но Василиса не могла успокоиться, сидела на печи, прижав ладони к лицу, и тихонько всхлипывала. Вечером Иринушка тоже пыталась утешить дочь, положила руку ей на голову, но девочка вздрогнула от прикосновения, отстранилась от матери и посмотрела на неё таким пронзительным и тоскливым взглядом, что у Иринушки сжалось сердце.

– Не переживай, доченька! Я вот сейчас пойду и отыщу твоего котёнка. Наверняка он в хлеву на свежем сене спит.

– Не отыщешь… – безнадёжно прошептала Василиса.

– А вот возьму и отыщу! – возразила Иринушка.

– Не отыщешь, – повторила девочка, а потом добавила тише: – Она убила его…

Иринушке вдруг стало не по себе. Печь была тёплая, но она задрожала всем телом, будто от холода. Нехорошее, тяжёлое чувство осело на душе.

– Кто она, Василиса? О ком ты говоришь? – с беспокойством спросила она.

– Сестрица моя. Жабья царевна… – ответила девочка.

Иринушка ахнула, всплеснула руками, отошла от печи. Накинув на себя тёплую фуфайку, она вышла из дома, скрипнув тяжёлой дверью. Исходив весь двор вдоль и поперёк, она остановилась позади хлева и стала звать:

– Кс-кс-кс! Рыжик! Да куда ж ты задевался?

Иринушка прислушалась, надеясь услышать в ответ тоненькое мяуканье, но тёмный двор был тих, лишь в хлеву похрюкивали поросята. Она стояла, вдыхая полной грудью прохладный осенний воздух, а когда собралась вернуться в дом, то увидела на земле какое-то светлое пятно. Присмотревшись, Иринушка с ужасом поняла, что это пропавший котёнок. Шёрстка его была вываляна в грязи, он лежал неподвижно с задранной кверху головой, и поза его была до того неестественна и безобразна, что было понятно –