Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

* * *

Двенадцать лет спустя

– Василиска, подай соль!

Девушка отряхнула руки от муки, взяла берестяную солонку и поднесла отцу.

– Спасибо, дочь! – сказал Василий, вытирая рукавом обмасленные губы. – Ох и вкусны твои пироги с луком! Сколько уж съел, и ещё хочется!

Василий окинул гордым взглядом взрослую дочь.

– Совсем ты у нас невеста! Через пару годков можно замуж выдавать!

– И то правда! – улыбнулась Иринушка, шутливо толкнув дочь в бок.

Василиса ничуть не смутилась, щёки её не запылали стыдливым румянцем, каким обычно покрываются личики юных девиц, когда разговор заходит о сватовстве или замужестве. Взгляд девушки был холоден и строг.

– Ешь на здоровье, папаня! – скромно сказала она. – Завтра с картошкой пирогов напеку, ещё вкуснее этих будут!

– Ай да Василиска, ай да умница! Хозяюшка наша! А серьёзная какая! Самой завидной невестой на деревне будешь!

Василий отодвинул пустую чашку, встал и обнял дочь за плечи. Девушка взглянула на него большими голубыми глазами.

– Не торопись меня сватать, папаня, – проговорила Василиса. – Не хочу я замуж. С вами пока поживу.

Василий погладил дочь по голове.

– И правильно! Рановато ещё тебе из гнезда вылетать, голубка ты наша белокрылая!

Василиса слабо улыбнулась и отстранилась от отца, взяла ухват и ловко вынула из пышущего жаром печного зёва очередной противень с румяными пирогами.

За прошедшие годы Василиса повзрослела: из худой, угловатой, болезненной девчонки превратилась в настоящую красавицу с круглым личиком, тонким станом и густой светлой косой. Парни по всей округе заглядывались на такую красоту, хорохорились перед ней, соперничали меж собой, даже дрались, но девушка не обращала на них внимания. Взгляд её был холоден и неласков.

Всё имелось у Василисы: стать, красота, скромность, не было в ней лишь одного – чувств. У иных людей чувства внутри горячие и пламенные, кровь кипит в жилах, огонь этот виден даже во взгляде, у других чувство не так бурно кипит внутри, но тоже греет. А у Василисы внутри огня не было совсем, будто лютый холод сковал всё её нутро, и глаза её от этого сверкали голубыми льдинками.

Василий этого не замечал, думал, что дочь излишне строга да серьёзна, говорил Иринушке, что это и к лучшему – уж лучше пускай дома по хозяйству хлопочет, чем по задворкам с парнями обжимается! Но Иринушка женским чутьём всё чуяла, видела, что с дочерью что-то не так, что ни жалости в ней нет, ни сочувствия, ни любви. Да, Василиса была послушна и примерна, прилежно делала всё, что ей скажут, не перечила родителям, не вступала в споры, но при этом она их будто и не любила. Обычно молоденькие девчонки бывают привязаны к закадычным подругам, секретничают с ними, шепчутся при встрече, но Василиса и с подругами не водилась, всё время ходила одна. Даже когда Василий разрешил дочери бегать на вечорки да на посиделки, Василиса, скромно улыбнувшись, ответила, что ей не хочется.

– Кабы не засиделась дочка в девках с таким-то характером! – вздохнула Иринушка на ухо мужу.

– Да что ты, жена! – шепнул он в ответ. – Ей все- го-то семнадцать годков! И хорошо, что по вечоркам не бегает! Это, знаешь ли, ни к чему хорошему порой не приводит!

Василий цокнул языком и покачал головой, укоризненно взглянув на жену, залившуюся румянцем. Чем старше становилась Василиса, тем больше ревности появлялось в отцовском сердце. Мужчина с грустным томлением предчувствовал, что совсем скоро его единственное дитя упорхнёт из-под его крыла во взрослую, замужнюю жизнь. Ему, любящему отцу, хотелось, чтобы она оставалась в родительском доме подольше. Раньше Иринушка слишком сильно опекала дочь, а теперь пришёл его черёд.

Ложилась Василиса рано, сразу после ужина уходила в свою комнатку и велела её до утра не тревожить. Вставала девушка тоже раньше всех и к тому времени, как поднималась Иринушка, уже успевала переделать кучу дел по дому.

– Ты моя умница! Опять всё за меня сделала: и скотину накормила, и хлеб испекла! Золотце ты моё!

Иринушка всякий раз обнимала дочь, целовала её бледные щёки, гладила волосы. Василиса ловко уворачивалась от материнских объятий, ссылаясь на то, что руки её в муке или мыле, улыбалась Иринушке, но при этом взгляд её был холодный и отчуждённый. Иринушка всё это подмечала, всё видела, материнское сердце чуяло неладное, но до поры до времени женщина гнала прочь переживания, утешая себя тем, что у Василисы такой характер от природы, а не от того, что она её в детстве опоила ведьминым зельем…

Всё в семье Иринушки и Василия было ровно да гладко. Так в их доме было хорошо, что не хотелось этот мир и порядок рушить, вот Иринушка и закрывала глаза на многое, даже на то, что вызывало у неё явное беспокойство. Меньше знаешь – крепче спишь. И всё же однажды произошло нечто такое, после чего выдуманный мир Иринушки чуть было не рухнул.

Как-то летом, засидевшись допоздна за шитьём, Иринушка почувствовала себя плохо – то ли от духоты, то ли от усталости. Она вышла на улицу и присела на крыльцо подышать воздухом. Ночь стояла тихая и безоблачная, в тёмном небе висели звёзды, яркий месяц сверкал холодным светом, серебря крыши спящей деревни. Иринушка наслаждалась прохладой, опустив ноги во влажную от росы траву. Прислонив голову к деревянным перилам, она прикрыла глаза и задремала. И тут сквозь сон до неё донёсся шум – где-то совсем рядом, наверное, в кустах крыжовника, заквакала жаба. Женщина вздрогнула, открыла глаза и прошептала:

– Кыш, пошла отсюда, мерзкая тварь!

После того жуткого случая в лесу она жаб на дух не переносила и до ужаса боялась. Собравшись вернуться в дом, женщина ухватилась за перила. Внезапно скрипнул деревянный ставень, окно в комнатке Василисы резко распахнулось, и с подоконника свесились голые девичьи ноги.

– Иду, сестрица! – послышался из окна тихий голос Василисы.

– Ой, что ж такое творится? Куда Василиска наша собралась посреди ночи? – испуганно прошептала Иринушка.

Жаба снова тревожно заквакала в кустах, и Иринушка замерла на месте, прижавшись спиной к перилам. Благо светлую рубашку она ещё не успела надеть, а тёмное платье сливалось с деревянными досками, делая её практически невидимой в темноте. Взволнованная женщина прижала край фартука к губам, чтобы ни единым звуком не выдать своего присутствия.

Спустя несколько мгновений Василиса ловко спрыгнула с подоконника в траву. Иринушка смотрела на дочь, округлив глаза от изумления, – Василиса стояла под окном совершенно нагая, её тонкое, гибкое тело озарял тусклый свет месяца, бледная кожа,