Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

Женщина тяжело вздохнула и покачала головой. И тут за её спиной послышался странный шорох – будто кто-то сидел, притаившись, а теперь решил выползти из своего укрытия. Иринушка резко развернулась и закричала от страха – у хлева и вправду кто-то был. Чья-то тёмная тень шевелилась и подрагивала, то сливаясь с тёмной бревенчатой стеной, то отделяясь от неё.

– Кто там? – визгливо прокричала Иринушка, всматриваясь в темноту.

В ответ раздался звонкий и ехидный смешок. Тень присела к земле, а потом резко переметнулась через высокий забор, перескочила его махом. Иринушка подбежала к забору, который был почти с неё ростом, и посмотрела в щель между досками. Но густая тьма словно проглотила странного незваного гостя. Прижавшись спиной к забору, Иринушка, дрожа, обхватила голову руками.

– Это была она… – прошептала она.

Развернувшись, она бросилась бежать к дому.

* * *

Василисе про котёнка решили не говорить. Василий утром закопал мёртвое тельце за хлевом, а дочери пообещал принести другого котёнка.

– У Егора-мясника кошек много! Вот только какая-нибудь окотится, так я тебе сразу нового котёнка и принесу. А хочешь – сразу двух возьму!

– Не хочу.

Девочка тоскливо взглянула на отца и отвернулась к стене.

Иринушка подошла к печи и положила рядом с дочерью тряпичную куклу. Ночью ей не спалось, вот и решила хоть чем-то порадовать тоскующую Василису. Взяла мешковину, отрезала кусок красного ситца, который лежал в сундуке, сшила куклу, набила её соломой, приделала волосы из пакли. Вышло красиво.

– Вот, доченька, подарок тебе от меня! Имя куколке сама придумай, какое захочешь, – сказала она.

Василиса обернулась, увидела куклу, обрадовалась.

– Назову её Жабьей царевной! – воскликнула она повеселевшим голосом.

Улыбка тут же сошла с Иринушкиных губ. Она быстро оделась и выбежала из дома. На улице женщину со всех сторон окутал осенний туманный день, холодные капли дождя смешивались с горячими слезами. Она плакала навзрыд, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих. Добежав до знакомой покосившейся от старости избы, она встала на завалинку и постучала в окно. Вскоре занавеска колыхнулась, и в окне появилось сонное лицо старухи.

– Бабушка Пелагея, отвори дверь! Это я, Иринушка!

Занавеска снова колыхнулась, и вскоре в сенях послышались медленные, шаркающие шаги. Лязгнула щеколда, и дверь, скрипя ржавыми петлями, отворилась.

– Я уж подумала, смертушка за мной пришла. Хотела порадоваться, а это всего лишь ты, Иринушка, припёрлась!

Старуха сощурилась, глядя на Иринушку. Та стояла перед ней, вытирая слёзы.

– Ты чего это, бабонька, такая бледная да зарёванная стоишь? Чего у тебя страшного опять приключилось?

– Ох, бабушка Пелагея! – всхлипнула Иринушка.

Старая повитуха взволнованно всплеснула руками.

– Да говори же скорее, не молчи! С дитём, поди, что стряслось?

– С дитём! – взвыла Иринушка.

– Чего твоя Василиска опять напортачила? Неуж опять одичала да из дому сбегла? Или захворала поди?

– Не про Василису речь, бабушка Пелагея!

Старуха замерла, удивлённо открыв рот, потом глянула по сторонам и потянула Иринушку за руку в дом.

– А ну зайди в избу, сядь да успокойся!

Иринушка села на лавку в тёмной, пропахшей дымом избе старухи и обхватила голову руками.

– Та девочка, которую я десять лет назад родила да в лес унесла… – хрипло выговорила она и замялась.

– Ну, чего с ней? – неуверенно спросила Пелагея.

– Это она мою Василиску в лесу держала, это она её с ума свела! А теперь она мне является… Ходит и ходит! Смеётся надо мной, пугает!

Уголки губ старухи опустились вниз, лицо, сплошь покрытое морщинами, побледнело.

– С чего ты решила, что это та самая девочка? Поди, просто нечисть какая лесная балуется? – шёпотом спросила она.

Иринушка пожала плечами.

– Нутром чую. Всё во мне переворачивается, когда она рядом!

Старуха достала из шкафчика бутылку с мутной жидкостью, плеснула в два стакана, содержимое одного тут же опрокинула себе в рот, а второй стакан протянула Иринушке. Та выпила самогон, сморщилась и закашлялась от его крепости. Усевшись на лавку, старуха опёрлась руками о колени и проговорила:

– Так ведь не может тот ребёнок живым быть! Как ей, едва родившейся, в лесу-то выжить? Невозможно, ты сама это знаешь!

Тихий голос прозвучал зловеще. По спине у Иринушки поползли мурашки. Она кивнула.

– В том-то и дело, бабушка Пелагея, – прошептала Иринушка, – Мёртвая она… Мёртвая ко мне приходит…

Женщины замолчали, опустив головы, лица обеих побледнели до синевы.

– Ты её возьми и похорони, – наконец произнесла старуха после долгого молчания…

Глава 4

Тайное превращение

– Хочешь не хочешь, а похоронить дитя надо, – снова повторила старая повитуха.

Иринушка непонимающе уставилась на неё, глаза её наполнились ужасом. Пелагея взяла испуганную женщину за руку, чтобы хоть как-то поддержать.

– Сходи на то место, где десять лет назад её оставила, выкопай там могилку, положи в неё цветы да веточки пихты, закопай всё земелькой да раскайся, выплачь свою вину, слезами могилку омой. Если дитё покойное и вправду на тебя зло затаило, упокоиться на том месте не смогло, то раскаяние поможет, простит тебя загубленная душа…

Старуха молчала, слушая частые всхлипывания Иринушки, а потом снова заговорила:

– У моей сестры дочка умерла через день после рождения. Уснула и не проснулась. Бывает так с малыми детями. Сестрица днями и ночами горевала, а потом та являться ей начала. Сестра сказывала, будто повиснет мёртвая девочка в воздухе над ней и ручки свои всё тянет, плачет так жалобно… Худо, когда покойники к тебе руки тянут, – значит, за собою на тот свет зовут. А с другой стороны – ведь родное дитя зовёт. Как к нему не пойти? Тяжко сестрице было, места себе от горя не находила! Мать не вынесла её стенаний, пошла в соседнее село к престарелому попу за советом. Так вот он наказал на могилке поплакать и слезами её омыть. Молиться нельзя: дитятко некрещёное было, а плакать – можно. Материнские слёзы сами по себе святы. Сестра так сделала, и вправду дочка перестала ей являться. Ей помогло, значит, и тебе поможет!

Иринушка вытерла лицо, поднялась с лавки и медленно побрела к двери.

– Попробую, бабушка Пелагея. Может, и впрямь поможет! – вздохнула она. – Ох, как же я хотела всё это позабыть!

– Да что ты, бабонька! Об таком разве позабудешь? – воскликнула старуха. – Ты своё дитё родное бросила, обрекла на смерть. Ты себе этим поступком на сердце дыру выжгла! Не срастётся она, как ни ушивай.

Из глаз Иринушки брызнули слёзы. Она ничего не ответила старой повитухе, вышла из тёмной избы и побежала к лесу. Солёная влага застилала глаза,