Стеклянный мир - Кун Кун

было трудно – может, на седьмую часть или на шестую. Он застрял где-то на границе проходного балла, деликатно держась на безопасной дистанции. Эта дистанция часто создавала у Чжоу Вэй ощущение, будто «ты» – это некто третья, внезапно появившаяся между ними, и они говорили о ней как о мимолетной знакомой. «Я» и «мы», не сговариваясь, предпочли остаться инкогнито. И тогда Чжоу Вэй поняла, что эти разговоры – лишь репетиция реального, неизбежно наступающего будущего. Как ни странно, Господин в Шляпе неоднократно умудрялся устраивать такие репетиции, даже с учетом всех нюансов: дипломная работа, окончание университета, работа, свое жилье и, разумеется, предмет первой необходимости для всех молодых людей – мечта. Он был чрезмерно дотошен, в то время как лицо, которому следовало быть по-настоящему заинтересованным в своем будущем, казалось отстраненным и равнодушным и, пожимая плечами, безучастно вверяло ему грядущее. Чувствительность Господина в Шляпе к обозримым катастрофам можно было воспринимать как осторожность бывалого человека, в свое время прошедшего через тяготы. Скажем, человек, переживший сильный голод, вряд ли снова станет расточителен, а тот, кто когда-то тонул, будет еще внимательнее переходить реку. Человек может легко использовать собственное прошлое в качестве мерила для оценки жизни других. И когда поэт, лежа в кровати, рассуждал о будущем, на нем проявлялись отметины этого мерила. Они тянулись от лба, проходя через кончик носа, кадык и нутро, спускаясь все ниже. Некоторые отметины успели поблекнуть с годами, приобретя расплывчатую мягкость. Подавляющую часть времени Чжоу Вэй молча прислушивалась к голосу Господина в Шляпе, ощущая, как он плавно скользит по шкале ее жизни. То были отметины, что он оставил на ее теле, а так называемое «будущее» вовсе не было где-то далеко – оно было здесь и сейчас, став древесной трухой, разбросанной по ходу его движения. Он пытался отыскать меч по зарубке на лодке или скорее сделал зарубку и выбросил за борт меч, зная, что вода неизбежно унесет лодку, а меч останется на месте. Но из-за чувства вины, желания что-то утаить, самооправдания или каких-либо других факторов, которые можно было бы объяснить и простить с точки зрения психологии, ему по-прежнему нужны были отметины на Чжоу Вэй, и он намеревался ими воспользоваться.

Прямо как учительница, которая в течение некоторого времени после исчезновения Нюню расклеивала объявления о розыске по всему городу. Лицо Нюню улыбалось со всех столбов и со всех информационных досок. Ее улыбки сжимало и ломало рулонными ставнями хозяйственных магазинов, ветер развеивал их по воздуху, они намокали под дождем и сползали прямиком в канализацию, откуда потом раздавалось глухое бульканье проглатывания. Учительница даже разместила улыбку приемной девочки в газете, снабдив ее жирным кричащим заголовком, напечатанным черным шрифтом: «Внимание! Разыскивается любимая дочь!» Также она буквально превращалась в никак не способную умолкнуть невестку Сян Линь, которая при каждом удобном случае впихивала Нюню во все разговоры с соседями[110]. Она рыдала и устраивала сцены, нарушая покой глубокой ночи. Она вырывала людей из сна и затаскивала их на свой ночной моноспектакль, превращая в зрителей, чтобы создать себе некое моральное алиби, отчетливо различимую отметину.

Ничего удивительного. Когда что-то происходит или только должно произойти, всегда нужно действовать. Нельзя оставаться безучастным. Это как любоваться возвышающимся атомным грибом, будто закатом. Возможно, на тебя оказывает давление и принуждает общество или некий куда более крупный и таинственный механизм вроде турбины. Или, может быть, нервные окончания, отвечающие за твои поступки, просто разъедает неизвестная горечь, выкачиваемая сердцем. В общем, странным было только то, что Чжоу Вэй, которая должна была расчувствоваться, оставалась равнодушной с самого начала и до конца. Прочтя между строк намеки Господина в Шляпе, она просто приняла их как само собой разумеющееся. Но она терпеть не могла принимать все как само собой разумеющееся. Разум вырвался из-под трения легко и свободно, абсолютно беспрепятственно, без единой помехи, не столкнувшись с вертикальным давлением, преграждающим путь, – чудо, которое могло произойти лишь на идеально гладкой поверхности. Однако чудеса стали слишком обыденными, обесцениваясь еще в момент зарождения, особенно в таких обстоятельствах, когда более повседневные трогательные жесты, кажется, стали лучше соответствовать тому, что получило смутное название «любовь». Любовь – это мохнатое существо с жадными щупальцами, пытающимися объять всё и вся; это тысячерукая Гуаньинь, отвергающая пустоту. Любовь жаждет схватить и удержать все, что пожелает. Она безнадежно зависима от трения, которое способно удовлетворить переполняющее ее желание к обладанию. Подражая логике любви, Чжоу Вэй приложила все силы, чтобы сплести сеть и поймать в нее Господина в Шляпе, одержимого путешествиями во времени. Она опутала его тело объятиями, а после запечатала ему рот своими губами, чтобы заглушить его голос.

– Не говори пока об этом, еще слишком рано, – попросила она. – Я не хочу сейчас думать о будущем.

И вправду было еще слишком рано. Это о чем-то напомнило Господину в Шляпе, и он слегка улыбнулся.

– Ах! – обрушилось его восклицание, повалив за собой и Чжоу Вэй. – Ну что же с тобой поделаешь, ты действительно очень молода.

Чжоу Вэй тут же захныкала, лепеча нечто невнятное, словно выпрашивая конфетку. Ее набухшая грудь выпирала, как у рано созревшей куклы Барби.

Старая кукла Барби лежала в углу, разломанная по частям. И вот ее вновь подняла с пола пара рук. Нюйва[111] в облике семилетней крохи с силой вставила оторванные конечности в пустые отверстия, и у нее в руках вновь родилась новая, целая кукла с такой же ангельской улыбкой на лице.

Глава 11. Лунные хроники

Первым вынесли торт, усыпанный множеством круглых розовых персиков долголетия, а вслед за ним подали еще один, украшенный девяноста девятью розочками из крема. Новый член семьи, четырехлетняя двоюродная сестричка Цзяцзя, навалилась на угол стола, дожидаясь, когда же первый кусочек под всеобщее ликование опустится перед ней на бумажной тарелке, как на разноцветном облачке, предвещающем счастье. Девочка смотрела на дрожащий кремовый цветок, как на возлюбленного, хотя еще не понимала, что это такое – возлюбленный. Она пока научилась понимать только сладость, взрывающуюся на языковых рецепторах новогодними фейерверками. В эту же минуту младший дядя Чжоу Вэй поджег на улице шутиху; треск и хлопки наполнили гостиную овациями, а на лицах у всех засияли улыбки, которые прощались со старым и встречали новое. Эти улыбки плясали перед глазами Чжоу Вэй, превращаясь в девяносто девять роз из южных широт, примыкающие одна к другой и вторящие влажной и душной атмосфере субтропиков. Чэнь Сянлань была одета в алое ципао, расшитое золотой отделкой. Безукоризненно ровные