Стеклянный мир - Кун Кун

решила упорно разыгрывать дурочку до конца, чтобы доказать свою невиновность. Но Господин в Шляпе, очевидно, был мастером допросов. Он вообще во многом был мастером, прямо-таки на все руки, и не только руки. Чжоу Вэй позабавила собственная шутка, вдруг пришедшая ей на ум, но засмеяться она не могла, иначе выглядела бы уж совсем безнадежной. Поэтому она слегка прикусила губу, чтобы сдержать смешок, хотя со стороны это смотрелось почти как соблазнение.

– О чем думаешь?

Господин в Шляпе продолжал преследовать ее. Рука, в которой не было сигареты, стискивала ниспадающую прядь волос Чжоу Вэй, наматывая ее на средний палец и закручивая в черное колечко. Она вспомнила, как кто-то говорил, что кольцо на среднем пальце подразумевает страстную любовь, и потому у нее слетел с языка вопрос:

– Мы теперь вместе?

Этот вопрос остановил беспокойные пальцы Господина в Шляпе. Он отдернул руку, кольцо соскользнуло с пальца и рассыпалось, превратившись в струйку черного дыма, которым тут же заволокло лицо, отчего его стало невозможно разглядеть. И вот, когда губы поэта слегка растянулись, готовые вот-вот произнести следующую фразу, Чжоу Вэй набросилась на него, погасив искру разговора своевременным ливнем из поцелуев. Она боялась, что он скажет «да», как и боялась, что он скажет «нет». Она боялась любого его слова. Чжоу Вэй погрузилась в это с головой, даже ее волосы и те помогали ей: вода с мокрых прядей капала на лицо Господина в Шляпе так сильно, что он едва мог открыть глаза. Дождь продолжался полчаса. Когда он прекратился, воздух был влажным. Оба тяжело дышали, прислонившись к изголовью и не произнося ни слова, словно двое случайных прохожих, укрывшихся под одной крышей от ливня, – в атмосфере чувствовалась неловкость вперемешку с временной близостью.

– На этот раз ты отдала все свое внимание.

В итоге Господин в Шляпе с легкой улыбкой бросил в нее этим комментарием, как бросил бы пригоршню заранее подготовленных монет. Так он хотел выразить свое удовлетворение?

Затем он встал, чтобы принять душ, оставив на льняной простыне впалый оттиск своего тела, который Чжоу Вэй могла бы холить и лелеять. В дверях ванной напротив показалось его угрюмое желтоватое лицо, отчего Чжоу Вэй виновато отвернулась и вышла на балкон. Там по-прежнему высоко болтались пижамные штаны цементно-серого цвета, точно никогда не опускающийся флаг колониальной империи. Она еще не видела, чтобы Господин в Шляпе надевал их. Он всегда в мгновение ока обращался из безукоризненно одетого английского джентльмена в голого сатира из лесной чащи. Не было никаких лишних слов, не было длинных планов, предназначенных только для созерцания; не было долгих закатов, окутывавших все теплым оранжевым светом. От белого к черному – достаточно было лишь легонько нажать на выключатель энергосберегающей лампочки на потолке.

Порой, как правило после того, как «приятель» Господина в Шляпе устало поникал головой, Чжоу Вэй выходила из спальни под предлогом похода в туалет или на кухню за стаканом воды, чтобы прогуляться по квартире, но главным образом по гостиной, что казалось вполне естественно для гостьи. И хотя в этом статусе она проводила большую часть времени в спальне, это никак не повлияло на ее привязанность к гостиной. Эта комната, построенная еще в прошлом столетии, в полной мере отражала роскошь, присущую эпохе, что предшествовала буму на рынке недвижимости. Гостиная была исключительно просторной и по большей части светлой. Огромный диван в коммунистическом стиле, достаточно широкий, чтобы уместить на себе троих толстых или пятерых худых людей – а не двуспальная кровать с ее-то ограничением в два места, – так и зазывал друзей. Журнальный столик из коричневого стекла, словно линза очков состарившейся рок-звезды, повидал множество ярких и буйных сцен, но теперь на его поверхности царил хаос: полузасохшие фруктовые косточки сложились в курган из трупов, ошметки рыбы выбросило на отмель из засохшей трясины рисовой каши, а еще не отправленная в последний путь клешня краба наполовину свисала с края бело-синего фарфорового блюда, из последних сил сопротивляясь своей участи. Потемневшие зеленые чайные листья, что успели засохнуть в чайнике из исинской глины, выглядели воплощением неутоленного сожаления. А еще там был прозрачный фужер, на дне которого всегда алели пятна цвета киновари. Он холодно поглядывал на свое окружение, считая ниже своего достоинства принимать участие в этом бедламе. Часто ему составляла компанию старая книга, вынужденная лежать обложкой вниз, и такое положение, очевидно, ее не устраивало. Каждый раз, когда Чжоу Вэй осторожно брала ее, книга с быстрым и злобным шлепком захлопывалась у нее в руках. На самом деле Чжоу Вэй уже давно потеряла интерес к книгам Господина в Шляпе, особенно после одного эпизода.

Однажды Господин в Шляпе, повинуясь внезапному порыву, остановился перед книжным шкафом, предложив ей следующее:

– А не попробовать ли нам здесь?

Он разыграл перед ней роль Юй Гуна, когда сдвинул на ее глазах две горы книг[105], а затем спешно убрал со стола сорные заросли черновиков и камушки письменных принадлежностей, в мгновение ока превратив поверхность стола в простую и практичную походную кровать. Забытый энтомологический справочник внезапно ужалил Чжоу Вэй в изогнутую поясницу, оставив бледно-розовый след, как от укуса насекомого.

Истекающий потом Господин в Шляпе поделился с Чжоу Вэй радостью от их первой экспедиции. Постепенно письменный стол становился все теснее, а первозданный аромат древесины дубового книжного шкафа манил их переместиться на другую позицию. После серии весьма энергичных движений закованный в прекрасный переплет Гинзберг[106] не выдержал и гневно бросился на пол, яростно вскрикнув у ног парочки. Серьезный седовласый Кант отводил взгляд от стеклянной перегородки, избегая морального преследования, пока Саломея Обри Бердслея[107] держала в руках красивую голову Иоанна Крестителя, а Чжоу Вэй держалась за Господина в Шляпе. Затем все книги отвернулись: «Достоинство», «Этика», «Красота», «Мораль», «Сонеты», «Печальные тропики»[108] и «Золотая ветвь»[109] отвернулись, и мир тоже отвернулся, оставив любовников с рядом прямых и непоколебимых корешков. Эти корешки разделял узкий, почти непреодолимый водораздел. Тепло и уют, которые некогда дарили идеально прогретые воды моря текстов, исчезли навсегда. Они превратились в бурлящие, непредсказуемые чернила, чьи перекрещивающиеся горизонтальные линии и перевернутые крючки под водой трансформировались в сплошные тернии, преградившие путь дальнейших исследований Чжоу Вэй. Но она все еще частенько делала вид, что погружена в библиотеку, хотя по факту погружалась лишь в солнечный свет, лившийся из огромных панорамных окон, а также в дремы, навеянные этим светом. Толстый ковер, как губка, поглощал все звуки, создавая атмосферу безмятежного морского дна. Бо́льшую часть времени Чжоу Вэй бесцельно бродила по ленивому пляжу у моря знаний. В море плескались люди,