Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

ли ему бесчисленные «художественные» открытки и картины, которые воспитывают вкус нашей среды, и которые украшают витрины на улицах столицы? Известно ли ему некое ночное заведение, в котором гостей обслуживают только голые женщины и где за вход платят всего лишь 1 000 динаров? Известно ли ему об английском библейском сообществе, блестяще торгующем христианством и библией, которая, будучи святой книгой, исполнена выражений, инкриминированных моей поэме? Известно ли ему, что и сам бог, согласно данному закону о печати, как его применили по отношению к моей поэме, – что и бог совершил «грубое нарушение общественной морали», и что его тоже следовало бы обвинить, потому что говорит: «Не оскверняй дочери твоей, допуская её до блуда, чтобы не блудодействовала земля и не наполнилась земля развратом» («Третья книга Моисея». Гл. 19: 29). Известно ли ему, что почти каждое послание апостола Павла гремит словами: [блудница, [б]луд, [б]лудодеяние? Известно ли ему, что в библии содержится и эта священная притча, которую я прочитаю целиком? («Первая книга Моисея». Гл. 38)……[24]27.

До тех пор пока данное сокровище пользуется полной и безудержной свободой, я, гордясь своей чистотой и невинностью своей поэмы, не могу поверить, что защитник общественной морали действительно заботится о морали, так как он этого не показал там, где это крайне необходимо. Если я виноват, тогда виноват и бог, если моя поэма «наносит тяжкий вред общественной морали», тогда то же самое делает и библия, которую также следует запретить. Перед законом равны поэт и бог. В нашу новейшую историю можно золотыми буквами вписать этот мой случай, так как, насколько я знаю, первый раз в истории нашей литературы и культуры поэта привлекают к суду за его поэзию. Парадоксально, что именно меня обвиняют в подобном, меня, чья литературная деятельность свидетельствует о совершенно противоположном и чётко обрисовывает явную борьбу против нечеловеческого и дегенеративного в области духа и души, в области искусства, в области всех проявлений духа. Я убеждён, что самому законодателю и в голову не приходило подвергать поэзию или любой другой вид искусства цензуре полицейских чиновников в Белграде, о которых утверждают, что только 5 из 90 – люди с высшим образованием. Закон о печати не распространяется на искусство, то есть на поэзию, поскольку законодатель сам, наверное, предположил, что искусство никогда не было собственностью толпы. И это чётко указано: закон о печати, не закон об искусстве или о литературе. Понятие печати чётко определено, и думаю, нет необходимости его подробно объяснять.

Моя поэма затоптана в грязь, хотя её мысль чиста, и хотя её дух светел как ореол величественного страдания, пережитого сербским народом, после которого он всё ещё не проснулся, не пришёл в сознание. И как раз мы, новые поэты, всегда идущие впереди времени, потому и находимся здесь, чтобы первыми сорвать ложные маски с личины нашей современной эпохи. Вот, я тоже срываю перед вами одну из множества: в пропасть страдания и земного ада на Балканах низвергла нас Европа, на том знаменитом кресте под именем Албания она нас распяла!28 Это надо осознать. Это надо подчеркнуть. Но помимо этого, наши личные страдания в мировой войне, которые переходили от смерти к безумию, – они тоже основа наших обид, нашего буйства, наших неистовых криков. После всего этого невозможно петь шёлковые сонеты, невозможно проповедовать салонную эстетику. Во всех наших унижениях и страданиях я обвиняю Европу и ненавижу её – эту надутую жабу, эту отвратительную [ш]люху Европу. В таком состоянии моей совести, отягощённый такими познаниями, я в своей поэме нашёл выражение в форме озлобленных протестов и криков. Горькая правда: горьки плоды цивилизации на балканском континенте, данная введением в мою поэму, – не может быть «грубым нарушением общественной морали». Ибо эта обожаемая Европа жила за счёт тьмы, в которую столетиями нас толкала, как телохранителей, как балканских рабов в деле защиты от Востока, который она морально и материально ограбила. Я и в дальнейшем продолжу бороться против такой античеловеческой цивилизации и культуры, зиждущейся на обмане и лжи, покоящейся на наших костях, на костях добрых и чистых варваров. Я буду бороться поэзией или живым словом – пусть ещё долго буду служить предметом насмешек для своих современников, пусть они продолжат кидать в меня грязью. Я знаю, что в глазах злого общественного мнения я хуже любого чёрта и безумнее даже самого себя. Но я не дам себя смутить. Собаки лают – караван идёт, как однажды написал мне один прекрасный французский поэт, мой бывший друг и восторженный сторонник зенитизма.

Господа судьи! Напоследок позвольте мне это моё объяснение, на мой взгляд, чрезвычайно важное для формирования свободного убеждения, закончить одним живописным художественным образом:

Нам всем известна анатомия людей, но не все знают анатомию одной поэмы. Тут есть аналогия, чёткая и очевидная. Итак: есть анатомия всякого организма, а также его биология. Анатомия и биология есть у каждого произведения искусства. Есть анатомия и архитектура, есть неделимое целое моей поэмы. Вопрос в том, может ли моя поэма как целое нанести вред «общественной морали». На основании этого воспользуюсь одним сопоставлением. Напр[имер], идёт по улице полицейский, которому уже наскучило ловить мошенников и грабителей. И тут почему-то он вспоминает про общественную мораль и медицинскую практику. В этот момент подходит человек, о котором никто положительно не отзывается. Только

злобно и пакостно. Только оскорбительно и презрительно. И в газетах так было. Публиковались многочисленные памфлеты против него и его движения. И таким образом сформировалось общее ложное убеждение, что этот человек безумный дурак, что он опасен для государства, потому что носит красный галстук. Этот самый человек когда-то был и преподавателем в средней школе, а также признанным поэтом. Люди почитали за честь пожать ему руку или сесть с ним за один стол. Но самый большой его недостаток в том, что он честен. Он не торгует своими идеями и никогда не продавал свой патриотизм. Из-за своих идей он уволен с государственной службы и лишился хлеба насущного. Чтобы прокормить себя и свою жену, он был в столице и приказчиком в магазине, продавал перья и бумагу, паковал пакеты тучным провинциальным торговцам, тогда как его идеи бродили по всему миру, в то время как его эпигонам и тайным последователям вручали медали, давали высокие посты в государственном управлении: либо главы кабинета, либо народного депутата, либо редактора крупнейших ежедневных газет, формирующих общественное мнение. Допустим, такого человека, которого на русском фронте чуть не расстреляли как «сербскую свинью», который в 1918 году первый