В чужих туфлях - Джоджо Мойес

21

Ниша никогда не становилась жертвой физического насилия, но каждый раз, когда видела Шарлотт в какой-то из своих вещей, в груди вспыхивала острая боль – должно быть, такая же, как при ударе ножом. Эта вертихвостка дважды напяливала ее дубленку от Chloé, один раз тогда, в коридоре, а потом в субботу, когда прошествовала в ней по фойе, словно в собственной. Через два дня Шарлотт посмела нацепить серебристое платье Ниши от Александра Маккуина, с разрезом набоку – они с Джесмин засекли ее в самом конце смены, когда проклятая секретарша вышла в переулок и села в ожидающую ее машину. Ниша с огромным трудом сдержала полный боли крик.

Однако и этого, похоже, было мало. Во вторник, направляясь в обед к подносу с сандвичами, она устало бросила взгляд в открытые двери кухни и заметила, как Шарлотт садилась за столик в ресторане. В белоснежном костюме Ниши от Ива Сен-Лорана.

– Нет! – выдохнула она, резко остановившись.

Кто-то из официантов ругнулся, едва не врезавшись в нее.

У плеча появился Алекс. Обед почти подошел к концу, и он, вытирая руки полотенцем, смотрел туда же, куда и она.

– Это та любовница?

– Она точно что-нибудь на него прольет. – Нише вдруг стало тяжело дышать. – Я бы ни за что не стала есть в этом костюме.

Еще мгновение Алекс смотрел в зал через двери и вздохнул. А затем его рука легла ей на плечо и мягко увлекла женщину прочь.

– Нет-нет-нет, – возмущалась Ниша, отталкивая его. – Ты не понимаешь! В этом костюме нельзя есть. Это все равно что… уплетать спагетти рядом с «Моной Лизой». Белоснежный костюм. Ив. Сен. Лоран. Семьдесят первый год. Наверное, единственный во всем мире, других не осталось. Я купила этот наряд у коллекционера, который приобрел его на эксклюзивной распродаже винтажных вещей во Флориде. Та женщина хранила его в ячейке с климат-контролем, на нем даже были ярлычки из магазина. Оригинальные ярлычки. Его никогда не носили! Понимаешь? Это винтажный костюм, нетронутый. Совершенно новый. Да она к нему даже прикасаться не имела права! Его нельзя трогать! Она не может… в нем нельзя есть. – В ее голосе слышалась настоящая мука.

Двери закрылись, и Ниша увидела, как Карл грузно присел за стол напротив Шарлотт, прижав к уху телефон.

– Нет, – произнесла Ниша. – Я не могу этого допустить. Я не…

– Рядом будет телохранитель, – тихо пробормотал Алекс ей на ухо. – Ты не сможешь к ней подойти. И сама это знаешь.

Ниша повернулась к нему. На его лице сочувственное выражение, но оно ясно показывало, что сейчас лучше отступиться.

– Разве это справедливо, Алекс? – спросила она, когда повар вел ее в глубину кухни. – А? Как им вообще такое может сходить с рук?

Чуть позже Ниша вдруг осознала, что Алекс обнимает ее за плечи, протягивая сигарету, и ждет, пока она немного отдышится и успокоится. Но прежде чем она успела определиться, как к этому отнестись, он сообщил, что позовет Джесмин, а ей велел ждать на этом самом месте и ушел.

Горничная скоро пришла, сразу заключила Нишу в объятия и сочувственно прошептала:

– Деточка… бедная моя малышка.

Ниша уже была не против.

Вечером она позвонила Карлу из квартиры Джесмин. Ее весь день сжигала изнутри едва сдерживаемая ярость.

– Карл. Я…

– Ты их нашла?

– Что? – переспросила она.

– Туфли! – нетерпеливо бросил он.

– Туфли, – фыркнула Джесмин ранее. – Ты же понимаешь, что он просто пытается заставить тебя побегать? Небось прекрасно знает, что их ты ни за что не отдашь, поэтому и пытается всячески показать, что это ты не хочешь выполнять условия сделки. Какой мужик будет так заморачиваться из-за женских туфель?

Поразмыслив, Ниша поняла, что в этом есть смысл. Может, какая-то юридическая заморочка требует, чтобы обе стороны выставили свои условия. И она могла бы прояснить этот момент, вот только у нее не было адвоката, потому что не было денег!

– Оставь эти игры, Карл, – бросила Ниша. – Отдай мне мою одежду и компенсацию, которую обязан выплатить, ты, вонючий кусок дерьма!

– А. Какие грязные выражения. Как с помойки. Я все думал, сколько пройдет времени, прежде чем ты опустишься до этого уровня.

Ниша на миг умолкла. Джесмин, стоя за гладильной доской, посматривая на нее с настороженностью и беспокойством. Она убеждала Нишу не звонить, выждать, заставить его понервничать, но та весь вечер копила ярость и не смогла сдержаться.

– На помойке окажешься ты, Карл! – крикнула она. – Я знаю, ты просто играешь в игры с этими дурацкими туфлями, лишь бы не отдавать то, что мне причитается. Но у тебя ничего не выйдет. Ни один судья в мире не позволит тебе так со мной обойтись.

– Удачи его найти, дорогая, – прохладно ответил муженек со смехом. Он имел наглость смеяться!

– Просто верни мне мою долю! Карл, ты не можешь так поступить! Я твоя жена!

– Верни мне туфли, потом поговорим.

– Ты же знаешь, их украли! Боже, да ты наверняка сам же их и забрал, чтобы оставить меня ни с чем! Что это за дурацкие детские игры?

– Ты меня утомляешь, – холодно бросил Карл. – Нет туфель – нет денег.

И повесил трубку. Ниша так и осталась стоять с телефоном в руке и открытым ртом.

Перед ней появилась Джесмин и молча вручила ей подушку.

Ниша посмотрела на нее.

– Что? – спросила она. – Это еще зачем?

– Покричи в нее, подруга. Если снова расшумишься, на нас опять будут жаловаться.

Иногда Ниша думала о человеке, забравшем ее туфли, почти так же, как о той утке, которую дал Алекс и которая, возможно, до сих пор катается по маршруту от Баттерси до Пекхэма, по-прежнему завернутая в муслин, под сиденьем автобуса. Вот и ее босоножки где-то там, лежат на дне гардероба вульгарно накрашенной тусовщицы. А может, уже упакованы для перепродажи и вот-вот отправятся к какой-нибудь моднице в Дубай. Карл, наверное, будет счастлив, если она их так и не найдет. Как же она его ненавидела, до зубовного скрежета!

– Знаешь, я все шутила, что ты по одежде тоскуешь больше, чем по своему мужику, – произнесла Джесмин, сидя перед телевизором, снимая последнюю прядь наращенных волос с головы Ниши. Они начали отваливаться, а у корней безнадежно спутались. Без них стало непривычно легко и свободно. – Но на самом деле так и есть? Верно? Я серьезно. Ты не плачешь, не рыдаешь, не проклинаешь эту бабу за то, что увела