Кабак - Василий Викторович Казаринов

Пусть совращает, решила Муся, в кои-то веки тебе предлагают сходить в ресторан, что-нибудь вкусное съесть и что- нибудь тонкое выпить... А куда мы путь держим? В ресторан Китлинского? А такой есть в этом городе? Есть? Очень хорошо, поехали.

- Пошли, Макс, совращай меня, я хочу опять Turkenblut.

Он улыбнулся: все в наших силах...

Есть мистическая странность в его улыбке, Муся поймала себя на мысли, что никак не может отделаться от ощущения, что она ей смутно знакома - особенно этот крохотный зазор между передними резцами...

Они направились куда-то в район Останкино. Остановились у осанистого дома с типично сталинской выправкой, Макс придирчиво осмотрел паркинг, хмыкнул: публика понемногу стекается, во всяком случае Пенкин и Моисеев уже здесь.

Моисеева она знала, а Пенкина нет; человек с такой фамилией может быть либо футболистом, либо цирковым фокусником, либо хулиганом с Дерибасовской улицы; а что касается Моисеева, то она никак не предполагала, что наш девяностолетний трижды народный артист имеет обыкновение разгуливать по кабакам - в его-то возрасте.

Этот Моисеев если и имеет отношение к танцу, то во всяком случае не к народному, возразил Макс, а Пенкин не гоняет в футбол, ты опять все перепутала.

У входа переминалась с ноги на ногу высокая женщина в норковой шубе - крупные черты лица, длинные волосы рассечены пробором, интеллигентный макияж. На ее фоне я должна выглядеть именно бабочкой из семейства волнянок, огорчилась Муся.

Женщина смерила ее коротким безразличным взглядом и посторонилась: залетай.

Макс придержал дверь, и она впорхнула. Ее моментально повело, едва она глотнула коктейль, смешанный из дорогих запахов парфюмерии, алкоголя и табака. Наверное, эти запахи уже сами по себе стоят уйму денег, не говоря уже об источниках, их излучающих.

В вестибюле она опасливо заглянула в большое зеркало: внешность маленькой женщины, отразившейся там, удручала: все слишком бледно, однообразно и скучно, не на чем глазу остановиться. Зато было на чем остановиться у нее за спиной: полки бара ломились от напитков.

Хотелось запить чем-нибудь воздушный коктейль; нет, не алкоголем, а просто водой.

- Perrier? - осведомился, склонив голову набок, бармен, чопорный, как английский пэр и холодный, как камень; она беспомощно посмотрела на Макса.

- Пусть будет «Перье», - кивнул он бармену.

Она очень остро почувствовала свое в здешнем пахучем интерьере иностранное происхождение.

- Теперь буду знать, что «Perrier» - это просто вода.

Макс улыбнулся и подтолкнул в сторону зала. Метрдотель (холодность бармена плюс учтивость, плюс умные глаза) провел их к столику у стены, рядом с аквариумом. В зале мелькнула пара знакомых лиц, кажется, актерских; мужчины красивы, расслаблены и беспечны, женщины... В народе это качество называется - «дороги», и не в туалетах дело или бриллиантах в ушах, а просто дороги их фигуры, лица, прически.

Обстановку спокойствия и расслабленности подчеркивало плавное кружение рыбок в большом аквариуме - говорят, созерцание аквариумных рыбок и огня сообщает душе умиротворенное настроение; огонь тут тоже предусмотрен: он лениво шевелится в камине.

Дальний угол зала был ярко освещен: какой-то человек в светлом клетчатом пиджаке (лицо будто бы отдаленно знакомо - скорее всего по каким-то кинофильмам...) давал интервью телевизионщикам.

- А что мы будем есть?

И снова она почувствовала себя иностранкой - на этот раз за чтением карты блюд; что такое пирог a la Selanski style? курица - понятно, а что такое курица по-стрелецки - нет; осетрина - не понятно, тем более «по-московски». Рыба по-монастырски? Нет, это, наверное, что-то постное, чем питаются аскеты в кельях... Наконец - обрывок родной речи: «жаркое по-деревенски», именно эту простую и грубую пишу она и выберет.

- А чем это жаркое надо запивать?

Следуя в русле простонародных гастрономических привычек, придется остановиться на самогоне, рассудила она, в погребах такого заведения, как это, наверняка должен сыскаться любимый напиток простого народа, в таких ресторанах должно быть все. Если какой-нибудь роскошный посетитель вдруг потребует четверть голубоватого первача, ему наверняка доставят это удовольствие.

На переговоры Макса с официантом по поводу напитков она махнула рукой - это вообще совершенно чуждая, иностранная культура.

В конце концов они остановились на напитке, название которого ей ни о чем не говорило - Chatea du Plantier - это хорошее бордосское винишко, пояснил Макс, тебе понравится.

И опять что-то случилось. В тот момент, когда Макс доставал из пачки сигарету, а официант плавно опустил подбородок в знак достижения полной договоренности относительно заказа, а высокая женщина, повстречавшаяся при входе, вступала в зал в обществе импозантного седого мужчины, украсившего себя несколько фривольным, a la Вознесенский, шейным платком, когда золотая рыбка в аквариуме вильнула хвостом, а в камине треснуло полено, она громко, точно на публике выступая, произнесла:

- Хочу икры!

И рыбка сказала человеческим голосом: «Вот дура-то!», и полено распалось в искрящуюся труху, высокая женщина, проходя мимо, недоуменно покосилась на их столик, рука Макса с сигаретой повисла, а официант поднял глаза в потолок, и в лице его проступило выражение муки, отчего он стал похож на Святого Себастьяна, гибнущего под градом языческих стрел, но - что-то случилось! - и она, настаивая на изреченном, столь же внятно добавила:

- Да, три порции. И все - мне!

Что-то заставило ее обернуться и посмотреть в тот угол, где полыхал свет. Она встретилась взглядом с объективом камеры - этот сукин сын, оператор, позабыл своего актера. Он снимал теперь ее. Черт с ним, наплевать.

Официант удалился, опасливо оглядываясь. Скорее всего в таких заведениях требование икры расценивается как моветон, ну да наплевать на местные манеры и правила хорошего тона, в конце концов тут иностранный подданный, успокаивала она себя. Буду есть от души, нисколько не смущаясь, свою деревенскую пищу, пить бордосское вино и вообще наслаждаться жизнью - вольному воля! - и мы славно посидим с Максом, к которому я все больше проникаюсь симпатией.

Она объелась так, что едва нашла в себе силы выпорхнуть из-за стола.

- Куда теперь? - спросила, когда они тронулись с паркинга, объезжая красный спортивный «Додж», приземистый, походящий на какого-то хищного саванного зверя, изготовившегося к прыжку.

- Время коктейля, - отозвался он, сверившись с часами.

Понятие «время коктейля» ей ни о чем не говорило. Они направились в центр по проспекту Мира, потом впитались в текучую лаву Садового, за Добрынинской нырнули в тоннель, потом свернули направо.

И оказались в натуральной пещере: темные каменные стены с характерной наскальной росписью, провал сумрачных ниш,