Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Вы ничего не перепутали? Вы же понимаете, какая это чушь? Страусиные перья среди ледяного города. Какой абсурд, понимаете?

Она ответила, что все понимает, но что же поделать?

Он усмехнулся на ее рассказ, налил себе бренди, поднял стакан и торжественно провозгласил тост за торжество абсурдистских мотивов в современном городском китайском романе.

Выпил и энергично выдохнул:

- Добро пожаловать в наш кабак!

Выпил, знаком пригласил ее наклониться, поцеловал в лоб, прикрыл глаза, и ей показалось, что он уснул.

- Вот и хорошо, поспи... А мне пора.

- Куда это?

- Да работать...

- А-а, эта богатая еврейка, жаждущая овладеть языком Шекспира...

- Она.

Уже несколько дней подряд они часа по два занимались с Натальей.

Очаровательная ученица вполне сносно владела языком, но вечно путалась в глагольных формах.

Вечером она зашла проведать Панина и попыталась воспроизвести один из Натальиных перлов. Перебрала в уме ее языковые неуклюжести - что бы представить Панину?

- Ну хотя бы вот это: It was the cold not of the nose...

В лице его возникла слабая улыбка и тут же съехала набок.

- Как ты сказала? Ты не путаешь?

Она повторила.

- Не понимаю, в чем тут дело, - сказал он, рассеянно поглаживая небритую щеку. - Но мне это не нравится.

- Мне тоже: я люблю английский язык, и мне режет слух, когда его калечат, перекручивают винтом.

- Я не об этом...

Его сигарета медленно тлела в пепельнице, ритмично чавкал изношенный механизм стенных часов, и она вдруг услышала внутри себя легкий толчок.

Он был зыбок, как белая головка одуванчика, и тонок, как булавочное жало, но он был.

С подобными языковыми неуклюжестями я сталкиваюсь не впервые, подумала она.

- У тебя нет ощущения, что ситуация проясняется? - прищурился Панин.

- Есть такое впечатление, - согласилась она. - Ну да какая разница... Ты все равно скоро уедешь. Я у тебя сегодня останусь, ладно?

- Ага. Я вроде не заразный уже, - улыбнулся он.

- Нет, ты заразный, - грустно возразила она. - Ты уедешь, а еще долго буду болеть. И от этой болезни нет никакого лекарства. Ну, пока. До вечера.

8

 Она проснулась среди ночи, показалось - будто бы сухие листья шелестят где-то совсем рядом. Полежала, затаив дыхание, прислушивалась... Нет, не листья - Панин лежал на спине и бормотал что-то.

Спи, сестричка, бормотал, успокаивайся и оживай во сне, - именно в поле нашей малой жизни сохраняются какие-то остатки смысла, а все, что вне нас, настолько бесцельно, глупо и бездарно, что не стоит твоего внимания... Этой ночью я долго думал и пытался понять, в чем же причина той кошмарной невнятицы и путаницы, которая преследует нас на каждом шагу во внешнем мире, и, кажется, начал догадываться... Мне в этом помог один мальчишечка лет двенадцати от роду.

Прежде чем заснуть, ты опять вспомнила про мой скорый отъезд и говорила, что очень любишь ездить на поездах, любишь вообще все, что связано с железной дорогой: голоса, запахи, солнце, соскальзывающее со стекол проносящихся мимо вагонов - эта тема так и повисла на хвосте нашего невеселого ночного разговора, и потому я почувствовал себя гражданином какого-то другого мира, отданного мне в бессрочное пользование и увидел детей, выбегающих с утра пораньше на свои улицы.

- А этот мальчик здешний? - тихо спросила она.

Он нисколько не удивился, что она бодрствует и подслушивает, скосил глаза, потом прикрыл их: да, здешний, он знал в Агаповом тупике все, вплоть до последней трещинки в асфальте: эти лоснящиеся после утренней помывки, похожие на бутерброд с паюсной икрой, мостовые, и эти тротуары, взорванные упорными шампиньонами... Но он не задерживался здесь, ему надо было бежать с приятелями на дорожный откос, и слушать, как от большого вокзала, расположенного километрах в полутора от Агапова тупика, берет разбег электричка.

Распространяя нервные и скользкие звуки - точно кто- то с резким подергиванием водил железом по стеклу - она приближалась, однако отчего-то вдруг прерывала разбег, уступая место шаркающей поступи какого-то тяжелого состава: задолго до его появления рельсы начинали глухо постанывать - так косолапо ходят только изможденные товарняки. Эти дети страшно далеки от меня, мне их странные и далеко не безопасные игры чужды, но иногда по ночам я чувствую, как остро и сладко пахнет жженым углем, мазутом и сухой, выгоревшей на солнце травой, и вижу, как у откоса на загривке неторопливо катит по дороге зеленый «Москвич».

«Четыреста второй», их только недавно начал выпускать завод имени Ленинского комсомола. В городе эти восхитительные, современной формы автомобили - не то что грузные «Победы» или сановные «Зимы» - пока встречаются редко.

Автомобиль сворачивал в арку желтого дома, как бы вывернувшегося наизнанку: многочисленные его подъезды выходили во внутренний двор, что в общем-то редкость для Агапова тупика, лица от улицы не воротившего.

Кстати, в угловом подъезде этого дома располагается ненавистное всему малолетнему населению заведение, а именно медпункт, куда со всей округи, как телят на бойню, сводят детей делать прививки против оспы.

А товарняк уже рядом. Если в тебе достанет мужества - перепрыгивай через канаву, отделяющую откос от стального пути и окажись в самом центре грохота, клубящегося на насыпи, и тут уже не зевай, если не хочешь оказаться под колесами... Вытри вспотевшие ладони о брюки из грубой синей материи, с лупоглазыми латунными заклепками на задних накладных кармашках - фасон не так давно вошел в моду и носил экзотическое, прерийное название техасы: влажные руки в этом деле могут сослужить скверную службу. Для порядка лучше зачерпнуть горсть пыльного пушистого песка и тщательно растереть его в ладонях с видом штангиста, ублажающего руки тальком перед решающим подходом.

Теперь наступает самый решительный момент в этих небезопасных играх: левой рукой нужно ухватиться за поручень, потом поддержать короткой - в два-три прыжка - пробежкой несущийся у самого лица грохот сцепок, резко вырвать тело вверх, подтянуться, и, изогнувшись, забросить ноги на железную подножку. Только так - иначе может затянуть под поезд... Потом минуты три можно сидеть на узкой площадке, привалившись спиной к дощатой стене вагона, и дожидаться, пока успокоится бешеное, несущееся галопом, сердце, а с ладоней осыпется мелкая прохладная дрожь... Переведя дух, интереса ради стоит подойти к краю площадки.

Состав уже набирает полный ход, и ты подставляешь лицо