Кабак - Василий Викторович Казаринов

Куда тебя занесет нелегкая - неизвестно, да и не волнует это.

Что по-настоящему волнует, так это несущийся навстречу хаос: большая дорога с треском и свистом, под аккомпанемент кавалерийского грохота, рвет на части все устойчивые, глубоко укорененные в земле формы знакомой жизни и расшвыривает их в полнейшем беспорядке по откосам и канавам... Вспух, треснул и обрушился за спиной серый и тяжелый, как слон, мост. Шарахнулся в сторону от звенящего переезда, зачеркнутого шлагбаумом, желтый домик с маленьким и ладным крылечком, на котором безлицый какой-то человек в темной железнодорожной фуражке, приветствует состав поднятием скатанного в трубочку желтого флажка. Опрокидывается навзничь тропинка и летит вверх тормашками картофельный огород, утягивая за собой длинный бревенчатый дорожный дом. Размазывается - как зеленая грязь по стеклу - куст сирени. Волной смывает с глаз долой чей-то гараж, распахнутый, как книга, и «Победу» цвета кофе с молоком, хищно разинувшую пасть... Едва состав замедлит ход, можно прыгать с подножки.

Ты пробежишь несколько метров по вязкой, журчащей по следу, щебенке, стараясь сохранить равновесие, и если не в первый раз исполняешь этот рискованный трюк, то, возможно, избежишь падения. Возвращаться лучше пешком. И испытывать тайный восторг от того, что можно не спеша реконструировать, воссоздавать из праха и пепла тот теплый и уютный мир, который только что был на твоих глазах разметан в пыль дорогой. Вернуть на место с корнем вырванный из откоса ржавый остов грузовика «Зил», проросший вглубь земли неподалеку от того места, где ты спрыгнул с поезда; труда особого это не составит: из-за невысокой скорости безглазый кузов с глубокой вмятиной во лбу просто вывалился из своей зализанной крапивой ячейки, рухнул набок, осветив черное, в коросте рыжей глины брюхо. И так можно двигаться вдоль путей, тщательно восстанавливая разгром - гараж, куст сирени, бревенчатый дом, где живут дорожные рабочие, желтую будку на переезде, и так далее и тому подобное, и понимать, наконец, что ничего из этого целого пространства невозможно изъять, даже эту консервную банку из-под шпрот, которую ты пнул ногой, вступая под гулкую, прохладную и пахнущую сырым камнем тень пешеходного моста через пути.

- Братец, братец! Что с тобой?

- А? Что? Да нет, ничего, просто немного вздремнул и опять увидел железную дорогу, услышал ее голоса и запахи.

- До чего же нелепо...

- Что?

- Я тоже, когда маленькая была, любила ходить к путям... И мне кажется, я помню этого мальчика в брюках- техасах. Прежде дорога соединяла людей, теперь она разъединяет... Ты скоро сядешь в поезд и уедешь... Ты поедешь по этой дороге?

- Да, по этой.

- Я приду на вокзал, и когда поезд тронется, подниму руку. Ладно?

- Наверное, не стоит.

- Почему?

- Не знаю... У меня есть предчувствие: не стоит.

- Ты уверен?

Да, монашка, сказал он, я ведь только что видел, как этот мальчишка, отклонившись в сторону, принимает лицом тугую струю горячего ветра и чувствует, что летит на него вселенский хаос, развал, разброд такого привычного и устойчивого предметного мира - однако он спокоен, он знает: пролетев сквозь хаос, он спрыгнет с поезда, поедет в обратном направлении и будет - медленно, тщательно и скрупулезно - расставлять предметы по своим местам... Вот так и мы с тобой: не бойся, мы все, все, все расставим по местам - так что спи спокойно, тебе надо набраться сил...

- Сил? Зачем?

- Завтра мы идем на художественную вечерушку, ты разве забыла?

9

 Автор работал, как правило, по ночам. Он давно освоился с бессонницей, он принял ее как нечто вполне естественное, плавно вписывающееся в свойства своего организма, так что ночные бдения его не изнуряли, более того, он начал испытывать в них потребность: так организм курильщика стонет по утрам и жалостно поскуливает, выпрашивая затяжку.

Ему особенно хорошо работалось в тот промежуток времени, что стартовал с возникновением боли и завершался ее пиком.

Момент возникновения боли он чувствовал не столько физически, сколько угадывал ее инстинктивно, он отчетливо слышал ее движение внутри себя и потому торопился: эту боль надо было освоить, усвоить и превратить в тот сгусток энергии, который питал силами мозг и руку, выстраивающую на бумаге курсивные шеренги.

Между двенадцатью и двумя часами ночи он пребывал в состоянии творческой лихорадки, знакомой, должно быть, всякому сочинителю со времен Гомера: ты перестаешь понимать, видеть и слышать посторонний мир и целиком погружаешься в себя, и не отдаешь уже себе отчета в том, что за материя тебя окутывает, из чего она соткана, из каких фактур и текстурных рисунков...

Он себе, впрочем, такой отчет отдавал. Он прекрасно чувствовал природу и основу этой материи - это была боль. Он впитывал ее в себя, перерабатывал - как зеленый лист перерабатывает углекислый газ - и переливал на лист бумаги. Часам к двум он начинал чувствовать тяжесть в руке, а потом в голове. Лихорадочное возбуждение медленно отходило, и эта отливная волна обнажала живые ткани, разрываемые доходящей до своего пика болью. Тогда он быстро доставал из ящика стола шприц, ампулу и делал себе инъекцию, а потом долго сидел неподвижно, прислушиваясь к растекающейся внутри прохладе, и когда боль остывала, ложился спать...

Этой ночью он уже в постели вспомнил нечто существенное, набрал телефонный номер и спросил:

- В этой идиотской картинной галерее есть туалет? Что какой? Обыкновенный, общественный! С буквами «М» и «Ж» на дверях...

Выслушав ответ, он кивнул и добавил:

- А потом этого гомика привлекайте к работе.

Глава девятая 

1

 Уже на подходе к культурному центру он догадался: здесь будет нескучно. Настроение пошло в гору.

Когда Муся как-то после очередного урока английского языка позвонила и сказала, что Макс приглашает их посетить художественную, как она выразилась, «акцию», он, естественно, отказался.

В лучшем случае вечерушка выльется в томительный дефиляж у картин, в худшем придется выслушивать стенания какого-нибудь добропорядочного идиота с аккуратнейшим образом обработанной бородкой о всеобщей деградации и духовном упадке, о гуннах, брызжущих мочой на мрамор античных изваяний, и прочую белиберду.

Оба варианта в восторг не приводили. Макс с Мусей буквально силком вытащили его из постели. Вряд ли это им удалось бы, не напомни они, что теперь ни одно событие культурной жизни не обходится без возлияний.

По дороге Макс, объясняя