Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Сережка полез в землянку, которой Михаил тоже сразу и не приметил, подумаешь, сухой куст посередине двора. А он не просто куст, а по-своему «ручка» от дверцы, сбитой из дерева. Второй и третий сухие кусты – воздушные трубы, так пояснил Чиж, чтобы в подвале, где Ямишкины хранят свои съестные припасы, воздух был и пища не задохнулась.

– Так, в том же музее хантыйском, что на Эсске, все это находится высоко над землей, в деревянных коробах. А здесь все не так.

– Ямишкин сказал, если он так сделает, то от мишки не удастся ничего не спасти. И от росомахи в том числе. А это самый хитрый зверь, сам знаешь.

– А воздухоотводы из подвала?

– На куст, посмотри – видишь, на нем сухая трава типа хвоща, папоротника, их медведь не трогает, вроде какой-то яд в них есть. Это тебе Ямишкин лучше объяснит, хотя он знает, но хорошо объяснить все не может.

– Бывает же такое.

– А чего от него хочешь, живет летом в лесу, зимой – на пастбищах с оленями, на болотах обских.

– Молодчина!

– Ты давай это, водку доставай, о подарке не забывай, – напомнил Михаилу Чиж.

– А шаману что подарим тогда?

– Он не пьет. Там же тебе показывал, – Володя махнул рукой куда-то за изгородь, – что мухоморы кто-то собирал и, главное, молодые не брал, только старые. Это и есть его зелье, поест и уходит в свой мир к духам, поет, что-то бубнит.

– И как?

– Вот вечером пойдем к шаману, и увидишь все сам своими глазами. Каждый свое видит.

Вылезший из землянки Сережка подал Михаилу кусок мяса. Оно было очень холодным, ледяным.

– Холодильника хороший, – улыбается во все лицо Ямишкин.

– А рыба есть? – спросил Чиж. – Ловится?

– Та нет рыба, одна щука осталась, – сморщил лицо Сережка. – И то линят, зуба нет. Плохой щука, совсем слабый, а вот печень ур калах.

– Лесной олень? – громко спросил у Сережки Чиж. – Это, значит, дикий олень!

– Да, да, – разулыбался Ямишкин. – Ур калах, так мой дед говорила. Он пришел к моим оленям, стал звать их к себе, а мой олень не хотел идти с ним, он ягель любит, а он живет далеко, где Пунга, его там охотник ловит. А когда я иду, охотник знает, что мой олень это идет, ухал мой видит, а ухал у меня большой, много…

– Это о нартах он говорит, – перевел Михаилу Чиж непонятное слово Ямишкина.

– …У хот калаха рога кривые, а у ур калаха большие, ветка.

– Хот, значит, домашний олень, – нашел миг, чтобы вставить свое слово Чиж.

– А у меня…

Интересно было наблюдать, как Ямишкин разводит костер под кастрюлей, висящей над чурками, сложенными друг на друга. Загоревшуюся бересту он положил в маленький просвет между дровами, и, опираясь на руку Чижа, встал.

Михаил тут же присел, собирая мелкие веточки, чтобы подбросить в просыпающийся костер и поддержать его. Но Ямишкин, увидев это, засмеялся и сказал:

– Он ям юх, не бося, Мишка.

– Дрова сухие, разгорятся быстро, – перевел слова Ямишкина Володя.

И точно. Огонь расползся, как смола, по внутренней части дров, пуская в воздух еле видный черный дымок.

– Я за водой, – перебил внимание Михаила Чиж. – А ты тесак свой доставай и порежь мясо мелко-мелко.

– А зачем? – невольно, не подумав, не сводя глаз с разрастающегося огня, спросил Михаил. Но, тут же замолчал, глянув на широко улыбающегося Ямишкина. «А потому, что у человека зубов нет, а мясо – это белок», – сам себе ответил Филиппов.

– Нравитса?

– Костер? – переспросил Михаил. – Очень. Даже не верилось, что дрова таким способом загорятся.

– Мой дедка так учила, мой папка так учила, я так учу.

– А собак у вас нет?

– Чего нет, – снова разулыбался Ямишкин, – есть. Их Машка забрал оленей держать. Их вот, – и хант раскрыл ладонь и к ней приложил еще три пальца с другой руки. – Восем. Медведя не боятся, росомаху не боятся.

Мясо, ссыпанное в чан, опустилось на дно. С него пошли наверх пузырьки, вода, расплескавшаяся по стенкам кастрюли, испаряясь, стала шипеть. Ямишкин положил на стол тряпичный мешок.

– Здеся горох, кусать будем.

– Понял, – улыбнулся в ответ Сережке Михаил, – будет у нас суп олений.

– Нет, каша, – поправил Михаила Чиж. – Если нужно, воды еще принесу. Сережка ест только кашу, часть ее шаману отнесем вон в той маленькой кастрюльке, так что не жалей крупы. Мы ему с Витькой нынче ее десять мешков привезли.

– Привезли? – удивился Михаил.

– Привезли, привезли. Отсюда до Хора, озера, рукой подать.

– Не понял, – удивился Михаил. Так зачем же мы сюда от шоссейки шли-то, когда можно было по железке, там же дорога нормальная.

– А зачем нам «хвост» нужен? – оборвал Михаила Чиж, и зло посмотрел на него.

Глава 9

Шаман

1

Михаил его лицо так и не смог рассмотреть. Как ни пытался, и мешали этому не только всполохи огня, дым, а что-то еще. И только через некоторое время понял почему. Оно было испачкано золой и прикрыто длинными седыми волосами, больше напоминающими мох, растущий на старых тысячелетних елях.

Перекрестившись, Михаил стал осматриваться вокруг. За шаманом стояло что-то, напоминавшее то ли идола, то ли вырезанную из дерева статую.

«Не та ли это Золотая баба? – прищурившись, пытаясь рассмотреть ее лицо, подумал Михаил.

Но шаман снова выпрямился, закрыв своей головой идола и внимательно посмотрел на Михаила.

– О-ох! – громко вскрикнул он, закатывая глаза наверх. – Эква-пыгрись, Эква-пыгрись. – И тонкий его голос стал меняться, расслаиваясь на несколько разных звучаний, как в хоре на несколько голосов.

Михаил хотел было еще раз перекреститься, но что-то задержало его руку у подбородка, и, растерявшись от увиденного, он замер. Шаман словно раздвоился, одно тело плясало у костра, а второе направилось к идолу и зажгло под ним огонь. Новый костер, вспыхнув темным желто-оранжевым пламенем, вдруг заискрился по своим краям яркими серебристыми бликами. Эта красота, привлекла к себе все его внимание. И только через некоторое время Михаил заметил, что костер стал успокаиваться, тухнуть. И, оказывается, горит он в небольшой посудине, напоминающей белую лебедицу-лодочку с женской головой, и сидит в ней малый ребенок. А вместо лебединых крыльев, поддерживающих его, были ладони. Ребенок обернулся к Михаилу и улыбнулся ему.

И в то же мгновение озарилось лицо идола. Старческое, задумавшееся над чем-то, или грустящее. Нет, значит, это не Золотая баба. Еще внимательнее присмотревшись к