Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

«Хм, только взрыв мог такое сделать или рысь, сидевшая на дереве. Ямишкину до такой вершины никак не дотянуться, тем более старому шаману. Неужели…»

– Мишь, – услышал он голос Чижа. – Что здесь такое было?

– Взрыв, – опираясь на землю, начал вставать на ноги Филиппов.

– А я думал, это сон. Какой он был огромный, подумать только.

– Кто?

– Кто, кто, медведь, – растирая свое грязное лицо ладонями, прошептал Чиж. – А где он? Ну и рвануло. Все думал, откусит мою голову и будет ее жевать, причмокивая. Чем ты его, банкой с порохом взорвал, что ли?

– Да, – соврал Михаил и, помогая Чижу подняться, повел его в сторону дома Ямишкина.

В избе никого не было. Разложив на нарах цигейковую куртку и подложив под голову веник из веток, Михаил лег на спину. Поерзав и выбрав удобное для себя положение, закрыл глаза, расслабился и провалился в сон.

5

Солнце уже было в зените. Шурясь, Михаил вышел во двор, потянулся. Ямишкин что-то делал у нарт.

– Добрый день, – окликнул его, – вроде не зима, а нарты готовишь.

– О-о, соня, привет, торогой. Выспался?

– Сережка, что же там такое произошло?

– А нисего, так всегда быват. Ветер сильной был, гроса, молния, а саман тебе рат, спасиба сказал.

– Пожалуйста, – ответил Михаил. – Болен он, Сережка, лечить его нужно, печень его на последнем издыхании.

– Вот так, – закивал головой, соглашаясь с Михаилом Ямишкин. – Толго, толго саман зывет, просит забрат его, а улэм уи не присол. Усол, тока ряпчик есть, тетерева есть, а клухаря нета. Значит, нета, долзен работать саман.

– Шаманство – это работа? – несколько удивился словам Ямишкина Михаил.

– Та, та, работа, он зе саман! Буди Сиза, кусать пара, собираться пара, рыпа пошел, сам хул посол, болшой хул!

– Какая рыба пошла? – спросил Сережку вышедший из избы Чиж.

– О, страствуй, Сиза, хул посол, болшой хул.

– О, сух пошел? – громко спросил Чиж.

– Нет сесь сетра, нет сестра, тока сорт – сука малая, вот. – И немножко развел руками. – Укусный щук тока осень, а сяс фу какая, собака ест, я ем, кода нета нисего.

– А что ж за рыба пошла? Язь, окунь?

– Не-а, эта осень поттет, кода вода притет. А сас таймен посол. Малый таймен, укусный.

– Ладно, спасибо тебе, Сережка, – похлопал по плечу Ямишкина Чиж. – Нам в дорогу пора, нет у него времени, зовет его. – И что-то шепнул.

– То-то, – удивился и посмотрел на Михаила Ямишкин. – То-то. – И, похлопав руками себя по ногам, побежал в дом. – Сяс, сяс, не ухоти! – кричит он.

– А что такое «нулэм ули»? – поинтересовался Михаил у Чижа.

– Правильно говорится «улэм уи» – птица сна. У них поверье есть, что глухарь – это их душа, которая живет в лесу и прилетает к ним только ночью, когда они спят. Вот такие пироги, оладь ему в душу.

– Интересно.

– Вот и разговаривают они между собой, эти души, которая живет в человеке и в птице, рассказывают свои новости друг другу. Ну, а когда последний день жизни приходит, улетают. А в этом краю глухаря действительно нет. Почему, сам не знаю, вроде и ягода есть, и сосна, и лиственница, а глухаря нет.

– Володя, что ты ему шепнул там про меня?

– Да это так, чтобы, когда уйдем, молчал и никому ничего про нас не говорил, мол, тебя сопровождает Мын-Лунг.

– Кто это? – посмотрел исподлобья на Чижа Михаил.

– Я же тебе рассказывал о нем, дух медвежий, оладь ему в душу.

– А-а…

– Боятся они его, и если слышат, то прячутся и молчат. Им больше ничего и говорить не нужно, сказал Мун-Лунг, язык проглотил. Так что, если кто-то о тебе или обо мне его начнет расспрашивать, даже допрашивать с пытками, промолчит, будет больше бояться Мын-Лунга, чем боли.

Сережка принес грязную матерчатую сумку и сунул ее Михаилу в руки.

– Мета, вкусный мета, – шептал он, смотря ему в глаза. А у самого испуг на лице. – Тай ему, когта ругать бутет. Тай мета, он любит его, топрый бутет. Сказы, Сережка Ямишкин еще таст мета, таймен таст, пусть оставит тепя.

Они шли молча. Река неширокая, воды в ней темные, кисейные, текут мягко, не бурля через пороги, обволакивая огромные покоящиеся в ней деревья, с торчащими наружу корневищами, ветками. У огромного дерева, лежавшего поперек реки, Михаил остановился, посмотрел назад, откуда шел, и невольно вздрогнул. То ли показалось ему, то ли так и было, а сзади стоял шаман, одетый во все черное, сгорбившийся, опирающийся на палку. Он задумчиво смотрел на Михаила, что-то шепча, и в глазах его была такая скорбь.

– Миша, не спи, – окрикнул Филиппова Чиж, уже перешедший по бревну на ту сторону реки.

– Сейчас, – оторвав глаза от шамана, сказал Михаил. А когда глянул заново на него, удивился: перед ним был не шаман, а остов от огромного, покрывшегося гнилью дерева. Еще раз внимательно осмотрел его и тяжело вздохнул, бывает же, и к чему такое мерещится?

Перекрестившись, перешел по дереву на тот берег реки, где его ждал Чиж.

– И мне показалось, – словно поняв, почему так долго смотрел на пень Михаил. – Ты лучше ружье на предохранитель поставь.

– Зачем? – переспросил Михаил.

– Сейчас такое будет казаться, что и палить начнешь во все стороны, – встав перед Михаилом, потребовал Чиж. – Ты думаешь, все закончилось? Нет, дорогой, все только начинается.

– Удивительно, – вытащив патроны из ружья, ухмыльнулся Михаил. – Уже около часа с тобой разговариваем, а ты, заметь, про свой любимый «оладь» совсем позабыл.

– А-а, – улыбнулся Чиж. – Да и оладь с ним…

Глава 10

Ошибка Чижа

1

Растирая бока, Михаил вышел из избы и, прикрыв ладонью глаза от ярких солнечных лучей, сделал шаг назад. Через несколько секунд он все повторил: сделал шаг вперед, шаг – назад, и – еще раз. Жмурясь, смотрит сквозь кроны деревьев на солнце, пытаясь разобраться, почему его лучи так неожиданно теряют свою силу. И, обратив внимание на стоящую рядом у входа в дом деревянную бочку с водой, понял, почему так происходит: его ослепили солнечные лучи, отразившиеся в ее воде. Усмехнулся.

Чиж, воткнув топор в пень, внимательно смотрит на него, мол, чего улыбаешься?

– Да так, – отмахнулся Михаил. – Красиво здесь! Сам избу построил?

– Не, моя она. Сам не пойму, откуда она здесь.

– Хм, но очень похожа на твою.

– Что-то есть такое. Но это если говорить о дворе. А моя изба поменьше этой раза