Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Я понимаю.

Судья заглянул в свои бумаги.

– Все, что я могу для вас сделать, – это подать прошение в суд высшей инстанции, чтобы вам заменили тюремное заключение предварительным.

– Большое спасибо, – сказал Керн. – Мне все равно. Я больше не стыжусь тюрьмы.

– Вам не все равно, – пояснил судья даже с некоторым жаром. – Напротив, это весьма важно с точки зрения ваших почетных гражданских прав. Если вы получите предварительное, вы не считаетесь судимым, вы, наверное, еще не знаете об этом?

Керн некоторое время глядел на этого наивного добродушного человека.

– Почетные гражданские права, – сказал он. – На что они мне? У меня же нет самых элементарных гражданских прав! Я – тень, привидение, гражданский труп. На что мне странные вещи, которые вы называете почетными гражданскими правами?

Судья долго молчал.

– Должны же вы иметь право на получение хоть каких-то документов, – сказал он наконец. – Может быть, через немецкое консульство послать запрос на паспорт?

– Это уже сделал год назад один чешский суд. Запрос был отклонен. Мы больше не существуем для Германии. Для прочего мира мы существуем только как подозрительные субъекты для полиции.

Судья покачал головой.

– Неужели Лига Наций ничего не сделала для вас? Вас же многие тысячи; и вы должны же иметь хоть какое-то право на существование!

– Лига Наций вот уже несколько лет совещается относительно того, давать ли нам удостоверение личности, – терпеливо возразил Керн. – Там тоже каждая страна старается спихнуть нас какой-то другой. Так что это, наверное, будет тянуться еще много лет.

– А пока…

– А пока… вы же видите…

– Но боже мой! – воскликнул судья вдруг довольно беспомощно на своем раскатистом мягком швейцарском диалекте. – Ведь это же проблема! Что же тогда с вами будет?

– Не знаю. Важнее, что со мной произойдет теперь.

Судья провел рукой по своему блестящему от пота лицу и взглянул на Керна.

– У меня есть сын, – сказал он, – примерно вашего возраста. Не могу себе представить, что его гонят отовсюду без всякой причины, кроме той, что он родился на свет…

– У меня есть отец, – ответил Керн. – Видели бы вы его…

Он посмотрел в окно. Осеннее солнце мирно освещало яблоню, увешанную плодами. Там, за окном, была свобода. Там была Рут.

– Я хотел бы спросить вас кое о чем, – сказал немного погодя судья. – Это больше не относится к делу. Но я все-таки хотел бы спросить. Вы еще верите во что-нибудь?

– О да. Я верю в святой эгоизм! В беспощадность! В ложь! В бессердечие!

– Этого я и опасался. Да и как же вы можете иначе…

– Но это еще не все, – спокойно продолжал Керн. – Я верю в доброту, в товарищество, в любовь и в готовность прийти на помощь! Я знаком с ними. Может быть, лучше, чем кто-то, у кого все хорошо.

Судья встал и, тяжело обойдя вокруг стула, направился к Керну.

– Приятно это слышать, – пробормотал он. – Если б я только знал, что я могу для вас сделать!

– Ничего, – сказал Керн. – Я тоже уже знаю законы, и у меня есть знакомый, который разбирается в них как эксперт. Пошлите меня в тюрьму.

– Я пошлю вас в камеру предварительного заключения и передам дело в вышестоящий суд.

– Я не против – если это облегчит вам вынесение приговора. Но если это затянет дело, отправьте меня лучше в тюрьму.

– Не затянет, я позабочусь об этом.

Судья вынул из кармана огромный бумажник.

– К сожалению, остается только эта примитивная форма помощи, – сказал он и вынул из бумажника сложенную купюру. – Мне очень досадно, что я не могу ничего больше сделать для вас.

Керн взял деньги.

– Это единственное, что действительно нам помогает, – сказал он и подумал: «Двадцать франков! Какое счастье! На них Рут доедет до границы!»

Он не решился написать ей. Тогда обнаружилось бы, что она уже давно находится в Швейцарии, и ее могли бы посадить. А так сохранялся шанс, что ее просто вышлют или, если повезет, без лишних проволочек выпишут из больницы.

В первый вечер он мучился и тревожился и не мог заснуть. Он представлял себе, как Рут в жару мечется на постели, и он очнулся в ужасе, потому что ему приснилось, что ее хоронят. Он долго сидел на нарах, обхватив руками колени. Он не хотел поддаваться панике, но чувствовал, что может не выдержать. «Это ночь, – думал он, – ночь и страх ночи. Страх днем имеет разумные границы; страх ночью – безграничен».

Он встал и стал расхаживать по тесной камере. Делал глубокие вдохи и медленные выдохи. Потом снял куртку и занялся гимнастическими упражнениями. «Мне нельзя терять самообладания, – думал он. – Иначе я пропал. Я не имею права болеть». Он делал наклоны, приседания, повороты корпуса, и постепенно ему удалось сконцентрировать внимание на своем теле. Потом пришло воспоминание о вечере в полицейском участке в Вене и о студенте, обучавшем его боксу. Лицо его разгладилось. «Не будь этого студента, я не сумел бы сегодня вечером так уверенно противостоять Аммерсу, – думал он. – Не будь этого студента и Штайнера. Вся эта тяжесть жизни закаляет. Пусть закаляет, но я не позволю доконать себя. Я буду защищаться». Он расслабился, мягко пружиня в коленях, а потом стал всем телом посылать в темноту длинные прямые удары, справа и слева, перемежая их короткими апперкотами, все быстрее и быстрее… и тут перед ним, подобно призраку, замаячила в темноте острая бороденка страдающего от приступов печени Аммерса, и удары обрели сочность и силу. Он выдал ему короткий прямой и мощный свинг в подбородок и по ушам, он вмазал ему два бешеных хука в сердце и еще один жуткий удар в солнечное сплетение, и ему показалось, что он услышал, как Аммерс со стоном валится наземь. Но ему было этого мало. Он снова и снова заставлял его подниматься и систематически избивал тень своего врага, кряхтя от возбуждения, а под конец он в качестве особого деликатеса нанес ему серию тяжелых хуков по печени. И тут наступило утро, а он так устал и выдохся, что повалился на нары и сразу заснул, и страх ночи отступил.

Через два дня в камеру вошел доктор Беер. Керн вскочил.

– Как она?

– Хорошо; то есть нормально.

Керн облегченно вздохнул.

– Откуда вы узнали, что я здесь?

– Это было просто. Вы перестали приходить. Значит, вы здесь.

– Верно. Она знает?

– Да. Когда вчера вечером вы не появились в роли