Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Да, так и было! Иногда кажешься себе таким ловким, тут-то и делаешь обычно глупости. Пока что меня приговорили к двум неделям. Вероятно, через двенадцать дней выпустят. Она выздоровеет к тому времени?

– Нет. Во всяком случае, не настолько, чтобы путешествовать. Я думаю, мы продержим ее в больнице, пока сможем.

– Конечно! – Керн осмыслил сказанное. – Тогда мне придется ждать ее в Женеве. Я все равно не могу взять ее с собой. Меня же вышлют.

Беер вынул из кармана письмо.

– Прошу! Это я захватил для вас.

Керн торопливо схватил письмо… но затем спрятал его в карман.

– Можете прочесть сейчас, – сказал Беер. – У меня есть время.

– Нет, я прочту его потом.

– Тогда я теперь вернусь в больницу. Хочу доложить ей, что видел вас. Хотите передать ей что-нибудь? – Беер извлек из кармана своего плаща авторучку и лист писчей бумаги. – Я все для вас захватил.

– Спасибо. Огромное спасибо. – Керн быстро написал письмо: у него все хорошо, пусть Рут спокойно выздоравливает. Если его вышлют раньше, он будет ждать ее в Женеве. Каждый день в полдень у Главного почтамта. Беер объяснит ей все в точности.

Он вложил в письмо двадцать франков, полученные от судьи, и заклеил конверт.

– Вот!

– Вы не хотите сначала прочесть ее письмо? – спросил Беер.

– Нет! Еще нет. Не так быстро. У меня же впереди целый пустой день.

Беер с некоторым удивлением поглядел на него; потом спрятал в карман письмо к Рут.

– Отлично. Через несколько дней я опять зайду.

– Правда?

Беер рассмеялся.

– Да, правда! Ведь теперь все в порядке. По крайней мере, в этом отношении. В ближайшие двенадцать дней не случится ничего непредвиденного. Никаких неожиданностей. Собственно говоря, это весьма успокоительно.

Когда Беер ушел, Керн вынул письмо от Рут. «Такое легкое, – подумал он, – немного бумаги и несколько строчек, выведенных чернилами… и столько счастья».

Он положил письмо на нары. Потом проделал свои гимнастические упражнения. Он еще раз нокаутировал Аммерса и на этот раз вмазал ему пару запрещенных ударов ниже пояса. «Мы им не поддадимся», – сказал он письму и роскошным свингом в челюсть еще раз послал Аммерса в нокаут. Потом он дал себе передышку, продолжая беседовать с письмом. Только когда наступили сумерки, он вскрыл его и прочел первые строчки. Каждый час он читал по кусочку. Поздно вечером он дочитал его до подписи. Он увидел тревогу Рут, ее страх, ее любовь и ее мужество, он вскочил и начал снова дубасить Аммерса. Эта схватка была, впрочем, не слишком спортивной – Аммерсу достались пощечины, пинки ногами, и под конец у него была выдрана белая бородка клинышком.

Штайнер уложил свои вещи. Он решил уехать во Францию. В Австрии было опасно – присоединение ее к Германии стало только вопросом времени. Кроме того, Пратер и аттракционы директора Поцлоха готовились к погружению в зимнюю спячку.

Поцлох пожал Штайнеру руку.

– Ведь мы, странствующие и путешествующие, привыкли к разлукам. Бог даст, еще где-нибудь встретимся.

– Наверняка.

– Ну что ж! – Поцлох подхватил свое пенсне. – Желаю успешно перезимовать. Долгие проводы – лишние слезы.

– Ваша правда, – сказал Штайнер.

– Видите ли, – Поцлох подмигнул, – это вопрос привычки. Столько людей приходит и уходит… в конце концов к этому привыкаешь. Как будто прямо из тира переходишь в лотерею.

– Красивая картинка! Из тира в лотерею, а из лотереи снова в тир… влюбиться можно в такую картинку!

Поцлох ухмыльнулся, польщенный.

– Говоря между нами, Штайнер… вы знаете, что на свете всего ужаснее? Признаюсь вам по секрету: то, что в конце концов ко всему привыкаешь. – Он снова нацепил на нос свое пенсне. – Даже к так называемым встречам!

– Даже к войне, – сказал Штайнер. – Даже к боли! Даже к смерти! У одного моего знакомого за десять лет умерли четыре жены. Теперь у него пятая. Она уже недомогает. Ну, что вам сказать, он спокойно приглядывает себе шестую. Ко всему привыкаешь! Кроме собственной смерти.

Поцлох небрежно отмахнулся.

– В нее же никто серьезно не верит, Штайнер! И в войну тоже; иначе бы войны прекратились. Каждый всегда думает, что именно его пронесет. Верно?

Склонив голову набок, он вопросительно глядел на Штайнера. Выглядел он очень забавно. Штайнер кивнул. Поцлох еще раз протянул ему руку.

– Ну, желаю удачи! Мне нужно в тир, приглядеть, хорошо ли они сложили инвентарь.

– Желаю удачи! А я еще раз попытаю счастья в лотерее.

Поцлох ухмыльнулся и усвистал прочь.

Штайнер пошел в вагончик. Сухая листва шуршала у него под ногами. Над лесом стояла ночь, молчаливая и безжалостная. Из тира доносился стук молотков. На разобранной наполовину карусели качались фонари.

Штайнер шел попрощаться с Лило. Она оставалась в Вене. Ее удостоверения и разрешение на работу были действительны только в Австрии. Она и не поехала бы с ним, даже если бы могла. Они со Штайнером были товарищами по несчастью, которых загнал в один угол ветер времени, – и они оба понимали это.

Она стояла в вагончике и накрывала на стол. Когда он вошел, она обернулась.

– Тебе пришло письмо, – сказала она.

Штайнер взял письмо и посмотрел на марку.

– Из Швейцарии. Наверно, от нашего малыша. – Он разорвал конверт и прочитал письмо. – Рут в больнице, – сказал он.

– Что с ней? – спросила Лило.

– Воспаление легких. Но, похоже, не тяжелое. Они в Муртене. Малыш по вечерам сигналит ей огнем под окнами больницы. Может быть, я их еще застану, если поеду через Швейцарию.

Штайнер сунул письмо в нагрудный карман.

– Надеюсь, малыш знает, что делать, чтобы они снова встретились.

– Наверное, знает, – сказала Лило. – Он многому научился.

– Да, но несмотря на это…

Штайнер хотел объяснить Лило, что Керну будет тяжело, если из больницы Рут доставят на границу. Но потом он подумал о том, что сегодня вечером они видятся в последний раз… и что лучше не говорить о двоих, которые хотят снова встретиться и остаться друг с другом.

Он подошел к окну и выглянул наружу. На площади, освещенной карбидными фонарями, рабочие упаковывали в серые мешки лебедей, лошадей и жирафов карусели. Звери в беспорядке стояли и валялись на земле, как будто бомба вдруг разрушила их райскую мирную жизнь. В одной из размонтированных гондол сидели двое рабочих и пили пиво из бутылок. Свои куртки и шапки они нахлобучили на рога белого оленя, прислоненного к какому-то ящику; казалось, олень застыл, неожиданно прервав стремительный бег, и обречен быть