Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Оставьте себе эти несколько франков. Я без них проживу. Можете и завтра приходить. – Он встал.

– Где она лежит? – спросил Керн. – На каком этаже?

Беер задумался, приложив к носу костлявый палец.

– Погодите-ка… тридцать пятая палата, третий этаж.

– Это какое окно?

Беер поморгал глазами.

– Кажется, второе справа. Но это не поможет; она, наверное, спит.

– Я не в том смысле.

– Разумеется, – ответил Беер.

Керн разузнал дорогу к больнице. Он быстро нашел ее и поглядел на часы. Было без четверти девять. Второе окно справа было темным. Он ждал. Он никогда бы не поверил, что четверть часа могут тянуться так долго. Вдруг он увидел, что окно осветилось. Он стоял, напрягшись, как струна, и смотрел на красноватый четырехугольник. Он когда-то что-то слышал о передаче мыслей на расстоянии и теперь пытался сосредоточиться, чтобы переслать всю свою энергию туда, наверх, где за окнами была Рут. Он сжимал кулаки и напрягал мускулы, он поднимался на цыпочки, словно хотел подпрыгнуть и снова и снова шептал светящемуся в ночи квадратику:

– Выздоравливай! Выздоравливай! Я люблю тебя!

В окне появилась тень. «Ей же надо лежать в постели!» – думал он, но его захлестывал водопад счастья. Она помахала ему рукой; он бешено замахал в ответ. Потом он вспомнил, что ей его не видно. В отчаянии он стал озираться, ища фонарь, ища хоть какой-то источник света, чтобы встать перед ним. Ничего. Тут его осенило. Он выхватил из кармана коробок спичек, полученный в качестве бесплатного приложения к двум вчерашним сигаретам, зажег одну и поднял высоко вверх.

Тень замахала рукой. Он осторожно помахал в ответ горящей спичкой. Потом он чиркнул еще несколькими сразу и держал их так, что они освещали его лицо. Рут замахала что было сил. Он показал ей знаками, чтобы она ложилась в постель. Она не послушалась. Он стал объяснять ей жестами, что, если она не ляжет, он будет вынужден уйти. Он сделал несколько шагов, показывая, что уходит. Потом подбросил вверх все горящие спички. Они крохотными искрами упали на землю и погасли. Свет в окне горел еще мгновение. Потом он погас, и ему показалось, что это окно стало темнее, чем все остальные.

– Поздравляю, Гольдбах! – сказал Штайнер. – Сегодня вы впервые работали хорошо. Без единой ошибки, спокойно и продуманно. Вы превосходно подали мне знак насчет спички в бюстгальтере! Это в самом деле было трудно!

Гольдбах смотрел на него с благодарностью.

– Сам не знаю, как это у меня получилось. Ни с того ни с сего, словно внезапно на меня снизошло озарение. Вот увидите, я еще стану хорошим медиумом. Завтра же начну придумывать новые трюки.

Штайнер рассмеялся.

– Пойдемте выпьем по одной в честь приятного события.

Он принес бутылку «Марилленгейста» и налил.

– Ваше здоровье, Гольдбах!

– Ваше здоровье!

Гольдбах поперхнулся и опустил стакан.

– Простите, – сказал он, – я уже отвык пить. Если вы не против, я теперь пойду.

– Ну, разумеется! Мы кончили на сегодня. Не хотите ли по крайней мере выпить еще стакан?

– Да, с удовольствием. – Гольдбах покорно выпил, Штайнер протянул ему руку.

– И не изобретайте слишком много трюков. А то я не найду вас среди сплошных изысков.

– Нет. Нет.

Гольдбах быстро шел вниз по аллее, в город. Он чувствовал себя легким, словно сбросил тяжкий груз. Но эта легкость не приносила радости – как будто его кости стали полыми, а воля – газообразной, неуправляемой и послушной всем ветрам.

– Моя жена у себя? – спросил он консьержку, входя в пансион.

– Нет. – Девушка засмеялась.

– Чему же вы смеетесь? – спросил неприятно удивленный Гольдбах.

– А почему бы мне не посмеяться? Разве смеяться запрещено?

Гольдбах посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

– Я не это имел в виду, – пробормотал он. – Смейтесь сколько угодно.

Он прошел по длинному коридору в свою комнату и прислушался у двери в смежный номер. Он ничего не услышал. Он тщательно причесал волосы и почистил щеткой костюм; потом постучал в дверь смежной комнаты, хотя девушка внизу сказала, что жены нет дома. Может быть, она тем временем пришла, подумал он. Может быть, эта девушка ее не заметила. Он постучал еще раз. Никто не ответил. Он осторожно нажал на ручку и вошел. У зеркала горел свет. Он смотрел на этот свет, как мореход смотрит на башню маяка. «Она вернется, – думал он. – Иначе свет не горел бы».

Он уже знал – воздушной пустотой в костях, серой сумятицей пепла в жилах, – что она не вернется. Он знал это подкоркой, а мозг, как утопающий за соломинку, с упрямством страха цеплялся за логику бессмысленных слов: «Иначе свет не горел бы…»

Потом он обнаружил пустоту комнаты. С подзеркальника исчезли щетки и баночки с кремами; одна створка шкафа приоткрылась, и в проеме не видно было розовато-пастельного пятна платьев; он зиял черной пустотой. Только запах, этот неуловимый след жизни, еще задержался, но становился все слабее, превращаясь в воспоминание и подстерегающую боль. Потом он нашел письмо и тупо удивился, что так долго не замечал его, – оно лежало посреди стола.

Он долго не решался его вскрыть. Он и так все знал – к чему вскрывать? Наконец он разорвал его забытой шпилькой, лежавшей рядом с ним на кресле. Он читал, но слова не проникали сквозь ледниковый слой его мозга; они оставались мертвыми словами, не имевшими к нему отношения. Шпилька в его руке была более живой.

Он спокойно сидел и ждал боли и удивлялся, что она не приходила. Было только чувство глухоты, невероятного отупения, как в тот страшный момент перед засыпанием, когда примешь слишком большую дозу брома.

Он долго сидел так, глядя на свои руки; они лежали у него на коленях как белые мертвые животные: бледные, бесчувственные клещи с пятью вялыми щупальцами. Они ему не принадлежали. Он вообще не принадлежал сам себе; он был телом другого, чьи глаза были устремлены внутрь и неотрывно следили за прогрессирующим параличом.

Наконец он встал и вернулся в свою комнату. Он увидел разложенные на столе галстуки. Он автоматически разыскал ножницы и начал разрезать их, тщательно, кусок за куском. Он не бросал отрезанные клочки на пол, но педантично собирал в подставленную ладонь и укладывал на столе в пеструю кучку. Он механически продолжал заниматься этим делом, пока вдруг не удивился тому, что делает; он отложил ножницы и прислушался. И сразу же забыл, что он сделал. Деревянными шагами он пересек комнату и сел в угол. И остался сидеть там, потирая руки, снова и снова