Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

И вот однажды отец с Джимми отправились туда на велосипедах. Подъезжая к долине, они встретили на тропинке между полями ребятишек. Те рассказали, что в миле от поля находится большая долина, окруженная колючей проволокой, за которой строится «много, много домиков».

Однако дальше дорогу им преградили полицейские на «джипе» и велели возвращаться. Папа и Джимми попытались подъехать к лагерю с другой стороны, но и там их постигла неудача.

Тогда они забрались на вершину одного из близлежащих холмов и наконец увидели долину с длинными рядами домишек, окруженную высокой извилистой оградой из колючей проволоки.

— Вот видите, — сказала Роза испуганно, когда они вернулись домой. — Это не поселок, а лагерь. Там будут контролировать каждый наш шаг, вскрывать письма. Никого посторонних туда не пустят, и, конечно, там у нас не будет телефона.

Изо дня в день Роза жила в страшном напряжении. Мы старались успокоить ее, говорили, что Питер, несомненно, даст о себе знать до нашего отъезда, а уж если не успеет, то найдет способ прислать нам весточку в лагерь. Но вот в одно прекрасное утро Роза исчезла. На ночном столике в ее комнате мы нашли письмо.

«Я не могу жить без детей, — писала она, — и люблю своего мужа. Ухожу искать их. Не беспокойтесь. У меня есть немного денег, как-нибудь обойдусь. Я люблю всех вас и буду очень скучать, но я должна найти детей и мужа».

Письмо было написано безукоризненным Розиным почерком, которым мы все так гордились, в особенности мама.

С тех пор я больше никогда не видел Розу и не знаю, жива ли она. Может быть, все эти долгие, долгие годы она бродит в поисках мужа, который уже стал стариком, и детей, которые выросли и вряд ли ее узнают. А может быть, она умерла. Разве можно вынести такие страдания?

В то утро в феврале, за двое суток до рокового дня, когда согласно указу мы должны были покинуть Софиатаун, шел проливной дождь. Серые облака заволокли небо.

Перед этим в субботу разнеслась весть, что ООН официально осудила апартеид в ЮАР, что правительство напугано и рассматривает возможность отмены или смягчения в угоду общественному мнению таких мер, как, на пример, принудительное переселение цветных.

Позже выяснилось, что слух об испуге правительства преувеличен и что не было и речи об отмене или смягчении законов апартеида. Но в ту субботу в Софиатауне царило приподнятое настроение, которое возросло еще больше, когда на следующее утро весь Софиатаун оказался засыпан цветными бумажками с надписью: «Мы не уйдем». Бумажки были похожи на конфетти, и создавалось впечатление, что наступил праздник.

Потом прошел слух, что по всей стране белые приняли решение протестовать против «насилия над Софиатауном», а АНК постановил в день выселения Софиатауна призвать все африканское население Йоханнесбурга окружить те кварталы, которым угрожает выселение, и устроить сидячую манифестацию.

Мы знали, что это постановление обсуждалось на многочисленных митингах и всюду принимались решения поддержать призыв конгресса.

Мы не очень рассчитывали, что подобное мероприятие заставит правительство отменить указ, но надеялись таким путем хотя бы приостановить выселение и разбудить общественное мнение, что могло бы вызвать более решительные действия противников выселения.

Это была слабая, пугливая надежда, но она все же спасала нас от страшной мысли, что нам предстоит уехать в чужие края, а наши дома будут снесены.

Не думаю, чтобы в то сумрачное, дождливое утро, предпоследнее перед роковым днем, хоть кто-нибудь начал упаковываться. Мысль сдвинуть вещи с мест в доме, в который мы больше не вернемся, была так ужасна, что мы все гнали ее прочь.

И все же люди потихоньку запасались ящиками и мешками и договаривались о перевозке. Мы тоже. «На всякий случай», — говорили мы. Соседи понимающе кивали. Мы тоже кивали, когда соседи начинали оправдываться.

Не хотелось верить, что неизбежный конец наступит. Вопреки всему в каждом из нас теплилась надежда, что в самый последний момент что-то случится. Свершится чудо, все происходящее окажется ночным кошмаром, и одним прекрасным утром наступит исцеляющее пробуждение, Мы мечтали о волшебном пробуждении, сознавая, что оно невозможно. Однако человеку свойственно надеяться на лучшее, и страх в конце концов отступал. Поэтому в то утро у меня не возникло никаких подозрений, когда около половины восьмого по дороге в колледж я увидел четыре огромных крытых брезентом военных грузовика, въезжавших на площадь у церкви Христус-Конинг.

Шел проливной дождь, и небольшая площадь была пустынна. Машины двигались сквозь плотную завесу дождя, словно сквозь туман, и с брезентовых крыш стекала ручьями вода.

Грузовики остановились у церкви. Я подумал, что начались военные учения. В нашем районе это бывало довольно часто, потому что неподалеку находилась казарма.

Вслед за грузовиками к церкви подъехал «джип» с установленным на нем пулеметом. К этому мы тоже привыкли. Однако мне показалось странным, что из грузовиков вместо солдат выпрыгнули полицейские и у многих из них в руках были автоматы.

Четверо полицейских перекрыли улицы, выходившие на площадь, по одному встало на углах площади, а остальные, разбившись на группы, направились в глубь улиц. Я наблюдал, как они шли не торопясь, пока в конце каждой улицы не встал полицейский с автоматом.

И тут я увидел колонну военных грузовиков, таких же, как и первые четыре, двигавшуюся по шоссе в двухстах метрах за церковью. Я почувствовал неладное и побежал домой. Полицейский на углу задержал меня.

— Идите домой, — буркнул он, не слушая моих объяснений.

Только после проверки паспорта, убедившись, что я действительно проживаю в этом переулке, он пропустил меня.

Навстречу мне из дома выбежал дядя Чарльз и закричал:

— Давид, что это значит? Они говорят, что мы сегодня должны уехать! Но ведь в постановлении сказано: послезавтра!

— Да, конечно, послезавтра.

— А полицейские уверяют, что сегодня. Они требуют, чтобы мы упаковывали вещи и переносили их к машинам.

В это время папа тоже вышел на улицу.

— Джон! — крикнул дядя Чарльз. — Ты слышал, что они говорят?

Из дому выбежал дядя Джереми и другие наши родственники и соседи. Они возбужденно кричали, перебивая друг друга.

Папа подошел к одному из полицейских и спросил:

— Скажите, пожалуйста, где ваш капитан?

— Тут какое-то недоразумение, — уверял дядя Джереми.

— Нет никакого недоразумения, — ответил полицейский.

— Нет, есть! — настаивал дядя Чарльз. — Ведь в постановлении…

— Нечего разговаривать, — прервал полицейский, — Лучше поскорей пакуйте свое барахло!

— Но в указе написано: послезавтра, — пытался убедить полицейского папа.

— Дату перенесли, — ответил тот. — Скажите спасибо, что вам грузовики подали. В постановлении об этом тоже не говорится.

Он